Записки бывшего подполковника КГБ: Литературная дискуссия "Классика и мы" или политическая провокация?

Здание Союз писателей РСФСР в Москве

Дело Александра Сосновского

Об этом сообщает FIB

Был 1976-й или 1977 год. Вызвал меня к себе в кабинет заместитель начальника 1-го отдела 5-го управления КГБ подполковник Николай Николаевич Романов, сменивший на этом посту недавно отбывшего в Болгарию Виктора Гостева. Романов сообщил мне, что в аэропорту Шереметьево-2 при возвращении из Франции у члена профкома литераторов при московском отделении Союза писателей СССР Александра Сосновского были изъяты материалы, не подлежащие ввозу в СССР.

В подобные профкомы при творческих союзах часто принимались те, кто не являлся членом самих союзов, но нуждался в формальной работе, так как иначе мог быть обвинен в тунеядстве, со всеми неприятными последствиями, на основании советского законодательства тех лет. Мне было дано указание отправиться в Шереметьево, забрать задержанные материалы, доставить их в 5-е управление КГБ и сделать по ним соответствующие заключения.

Следует кое-что пояснить. Романов за несколько лет до этого был переведен в 5-е управление КГБ из дальневосточного региона. Начинал он службу надзирателем в следственном изоляторе, что, однако, не мешало ему быстро продвигаться по служебной лестнице, несмотря на уровень интеллекта, который существенно не изменился с годами. Возможно, карьере его способствовал благообразный внешний вид: был он высок и статен, обладал крупной головой с высоким и открытым лбом. При этом умом он не обладал, и в коллективах, которыми ему довелось руководить (а это были со временем 4-й (религиозный) и 11-й (спортивный) отделы 5-го управления КГБ), был он люто ненавидим.

Кстати 4-й отдел Романов был вынужден оставить после того, как весь оперативный состав буквально восстал против своего начальника. Имел он среди офицеров и соответствующее его характеру прозвище – Иудушка Головлев, так как был он таким же ханжой и лицемером, как его литературный прототип Порфирий Головлев из произведения Михаила Салтыкова-Щедрина.

Так вот, Иудушке Романову, который на новом месте ещё недостаточно ориентировался, я был вынужден пояснить, что 2-е отделение, к которому я отношусь, курирует Союз писателей (СП) СССР и РСФСР. Московское отделение СП РСФСР и объединение литераторов при нём курируются 5-м отделом УКГБ по городу Москве и Московской области, то есть это не наша епархия. Доводам моим, естественно, Романов не внял, так как в случае согласия с ними он должен был перезванивать в соответствующие службы Шереметьево, что выдало бы его некомпетентность.

Одним словом отправился я в Шереметьево-2, который, как известно, является международным аэропортом. Во всех соответствующих пунктах несли службу пограничные подразделения, в числе которых наличествовали в описанные годы группы политического контроля. Эти подразделения и рассматривали различные предметы, которые вызывали сомнения у таможенных служащих при пересечении границ СССР въезжающими в страну гражданами.

Разыскав соответствующее подразделение контрольно-пропускного пункта (КПП) "Шереметьево-2" и дежурного по нему, я ознакомился с материалами, которые были задержаны пограничниками. Они представляли собой три журнала эротического содержания, изданные во Франции, и небольшого формата, но достаточно многостраничные, еженедельник, содержащий дневниковые записи их владельца. Среди них обращали на себя внимание цитаты из опубликованной на Западе книги Александра Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ". В СССР данное произведение было признано антисоветским. Соответственно, цитаты из "Архипелага ГУЛАГ" подпадали под понятие "распространение антисоветских измышлений " и ввозу в СССР не подлежали.

Доставив в расположение 5-го управления КГБ задержанные материалы, я, в соответствии с действующими инструкциями, составил мотивированный рапорт с выводом о необходимости уничтожения журналов эротического содержания, запрещенных к ввозу и распространению в СССР, а также страниц личного дневника Сосновского, содержащих цитаты из книги "Архипелаг ГУЛАГ". Сам дневник я передал сыну Сосновского Владимиру, сотруднику МГУ, к его великому неудовольствию. Он был справедливо возмущен тем, что посторонние люди читали дневник его отца.

Дело Василия Рязанова

Сотрудник издательства ‘’Молодая гвардия’’, затем главный редактор журнала ‘’Человек и закон’’ Сергей Семанов был ещё одним пострадавшим в СССР за патриотическую деятельность. В бытность Семанова главредом этого массового журнала им в соавторстве с историком Анатолием Ивановым, участником группы Владимира Осипова, и бывшим военным летчиком Дмитрием Сушилиным был написан и разослан по почте членам ССП "неславянского происхождения" черносотенный по своему содержанию памфлет, подписанный псевдонимом Василий Рязанов.

Семанов. Фото: ruskline.ru
Сергей Семанов. Фото: ruskline.ru

Авторы послания были довольно быстро установлены госбезопасностью. Первым был арестован Иванов, частый гость салона Ильи Глазунова и приятель Семанова, сдавший своих соавторов – Сушилина и Семанова. Уголовного наказания избежал лишь Семанов, сохранивший даже членство в КПСС. Через много лет Семанов признался, что в период следствия по данному делу имел длительную беседу с начальником 5-го управления КГБ генералом Филиппом Бобковым.

В записке в ЦК КПСС, подписанной председателем КГБ СССР Юрием Андроповым, "Об антисоветской деятельности Иванова А.М. и Семанова С.Н.", в частности, отмечалось: "Комитет госбезопасности имеет в виду привлечь к уголовной ответственности Иванова А.М. Что касается Семанова, то представляется необходимым рассмотреть вопрос об освобождении его от должности главного редактора журнала ‘’Человек и закон’’. Решение о его уголовной ответственности будет принято в зависимости от хода следствия по делу Иванова".

Последнее предложение указывает на попытку привлечения Семанова к агентурной деятельности в интересах госбезопасности. Не согласись Семанов на агентурную деятельность, отправился бы он вслед за Ивановым в места не столь отдаленные.

Вербовка первого секретаря Союза писателей Москвы Феликса Кузнецова

С 1967 года горком партии в Москве возглавлял первый секретарь Виктор Гришин, ставший в 1971 году членом Политбюро ЦК КПСС. Юрий Андропов с 1967 года возглавлял КГБ. Как и Гришин, он был избран в состав Политбюро ЦК КПСС, но на два года позже, в 1973 году. В силу своих карьерных амбиций Гришин и Андропов тихо друг друга ненавидели.

Формально все московские коммунисты являлись членами партийной организации Москвы. Это распространялось и на сотрудников центрального аппарата КГБ и управления КГБ по городу Москве и Московской области. Начальником УКГБ по Москве и МО с 1971 года был бывший партийный функционер, направленный в 1951 году с должности секретаря Херсонского обкома Компартии Украины на работу в органы госбезопасности, Виктор Алидин, являвшийся также постоянным членом горкома партии, возглавляемого Гришиным. На этой должности Алидин стал генералом-полковником, членом коллегии КГБ СССР и одновременно заместителем председателя КГБ СССР. У него сложились хорошие отношения с Гришиным, и он чувствовал себя достаточно неуязвимым в системе КГБ. Это накладывало отпечаток на деятельность сотрудников московского управления госбезопасности, которые по результатам своей деятельности отчитывались не только перед центральным аппаратом КГБ, но и перед МГК КПСС.

С 1967 года начальником 5-го управления КГБ СССР был Бобков, в 1975 году ставший, как и Алидин, членом коллегии КГБ СССР. Соответственно, у Бобкова с Алидиным были неприязненные отношения, поскольку каждый стремился опередить другого в докладе так называемым инстанциям. Для центрального аппарата КГБ это был ЦК КПСС; для УКГБ по Москве и МО – горком партии, во главе которого стоял Гришин. Тем самым, информируя горком, Алидин одновременно информировал и высший партийный орган. В силу этой коллизии подчинённые Бобкова всегда были нацелены на получение упреждающей, по отношению к их московским коллегам, информации.

Примером взаимоотношений Бобкова и Алидина является то, что Бобков, всегда верно продвигавший наверх по служебной лестнице офицеров, имевших влиятельных родственников, независимо от реальных результатов их работы, сына Алидина – Александра, сотрудника 3-го отдела вверенного ему 5-го управления КГБ, просто гноил, не давая ему заслуженного продвижения по службе. Алидин-старший (подчинённые Алидина ласково прозвали его Бабушкой за невысокий рост и округлость фигуры) унижать себя просьбой о карьере сына не стал.

Наиболее беспокойным объектом оперативного наблюдения для 5-го управления КГБ СССР и УКГБ по Москве и МО был Союз писателей СССР и его московская организация. Из всех других творческих объединений ССП выделялся идейными столкновениями, нередко переходящими в скандалы, широко обсуждавшимися в обществе, в силу чего данный творческий союз находился под неусыпным контролем ЦК КПСС и органов госбезопасности СССР. Поэтому любое мероприятие, проходившие в Союзе писателей СССР, его московской организации или в Центральном доме литераторов (ЦДЛ) было в поле зрения недремлющей госбезопасности и их куратора старшего оперуполномоченного 2-го отделения 1-го отдела 5-го управления КГБ майора Николая Никандрова, всегда имевшего под рукой справочник ежемесячных мероприятий ЦДЛ, по результатам которых требовал обязательного отчета заместитель начальника 5-го управления КГБ СССР генерал-майор Иван Абрамов. И если, не дай бог, какой-то очередной скандал миновал внимание его подчинённых, следовал незамедлительный разнос генерала Абрамова.

Автор этих строк служил в одном отделении с Никандровым с 1974-го по 1977 год. Вместе с ещё двумя сотрудниками мы делили с Никандровым один кабинет, в силу чего я был в достаточной мере осведомлен о его оперативной деятельности.

Никандров замышлял в то время вербовку первого секретаря правления московской организации Союза писателей СССР Феликса Кузнецова, чтобы иметь возможность оперативно отслеживать процессы в писательских кругах страны, но опасался неприятностей в случае неудачи с вербовкой Кузнецова со стороны горкома КПСС Москвы. Ситуация для Никандрова сложилась деликатная.

Феликс Кузнецов. Фото: Wikipedia.org
Феликс Кузнецов. Фото: Wikipedia.org

Кузнецов родился в 1931 году в Вологодской области. Родители его были сельскими учителями. Кузнецов окончил филологический факультет МГУ и аспирантуру. В 1966 году стал кандидатом наук, в 1970-м – доктором. Работал в различных центральных печатных органах. Преподавал в Литературном институте имени Горького и Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. В 1976 году возглавил московскую писательскую организацию, став первым секретарем. С 1986-го по 2004 год работал директором Института мировой литературы. В последующие годы – председатель исполкома Международного сообщества писательских союзов, член-корреспондент РАН.

До занятия должности первого секретаря московской писательской организации Кузнецов был известен как литературный критик, выступавший с чётко правоверных партийных позиций. Этим он и привлёк внимание Никандрова, тем более что московская писательская организация, крупнейшая в Советском Союзе по числу членов, да и по количеству признанных мастеров слова, играла в литературной и культурной жизни страны особую роль и была достаточно самостоятельна. Именно московская писательская организация была местом пристанища авторов и либерального направления, и их антагонистов-русистов. Чтобы управлять процессом, на месте первого секретаря московской писательской организации чекистам важно было иметь своего человека.

Пока Никандров решал, как именно ему приступить к вербовке Кузнецова, его опередил молодой сотрудник, выпускник Московского авиационного института (МАИ) и бывший комсомольский работник оперативный уполномоченный 1-го отделения 5-го отдела (впоследствии 5-й службы) УКГБ по Москве и МО капитан Владимир Николаевич Зубков, завербовавший Кузнецова весной 1977 года. К неудовольствию сотрудников нашей "литературной группы", из 5-го отдела УКГБ Москвы и МО пошли агентурные сообщения Зубкова, не всегда совпадавшие с имевшимися в "литературной группе" данными.

Никандров негодовал, возненавидел Володю Зубкова, но поделать ничего не мог и вынужден был смириться с ситуацией, тем более что Зубков часто заходил к коллегам в 5-е управление КГБ и старался вместе с ними вырабатывать общую линию по отношению к важному агенту в столичной писательской организации. Союз писателей РСФСР к этому времени возглавлял ставленник и агент Бобкова Сергей Михалков, так что в целом о состоянии дел в СП Москвы, РСФСР и СССР КГБ был осведомлен достаточно хорошо.

Чтобы не отставать от ‘’москвичей’’ (так называли в центральном аппарате КГБ СССР коллег из УКГБ по Москве и МО), Никандров приобрёл в качестве агента госбезопасности проректора Литературного института имени Горького Евгения Сидорова, который с помощью КГБ через год после вербовки, в 1978 году, сменил Владимира Пименова, долгое время возглавлявшего Литинститут. Затем, о чём мы уже писали, КГБ продвинул Сидорова на пост министра культуры России (и Никандров ушел к нему в министерство культуры как офицер действующего резерва).

Что касается Зубкова, то его судьба сложилась трагично. До 1991 года он служил в органах госбезопасности, дослужившись до должности начальника отдела 5-й службы УКГБ по Москве и Московской области, осуществлявшего разработку зарубежных антисоветских центров. Руководя этим подразделением, Зубков подготавливал агентуру на вывод за рубеж на длительное оседание. В числе тех, кого он готовил на "вывод", был один совершенно никчемный человек, работавший иногда в качестве переводчика в Госкомспорте СССР. Фамилией он обладал редкой, потому и запоминающейся – Рабилизиров. Он, как и ныне ставшая мировой знаменитостью Анна Чапман, должен был внедряться в американское общество. Кто знает, может он до сих пор "спит" и внедряется где-то в Америке.

После перевода в 1991 году в действующий резерв Зубков вместе со своими однокашниками из МАИ занялся бизнесом авиационных перевозок. 14 января 2009 года российские СМИ сообщили о добровольном уходе из жизни президента концерна "Соби" Владимира Николаевича Зубкова. В заметке указывалось, что, по словам сотрудников столичного ГУВД, жена Зубкова, придя домой, застала лежащего на полу мужа с простреленной головой. Рядом лежал когда-то купленный им карабин. В предсмертной записке, оставленной Зубковым, он писал: "Возникли проблемы в связи с кризисом. Непреодолимые долги и обязательства перед кредиторами. Простите меня. Прошу никого не винить".

Дискуссия "Классика и мы"

21 декабря 1977 года, в день рождения Сталина, в Центральном доме литераторов состоялась дискуссия на тему ‘’Классика и мы’’, за которой (как и за любой другой дискуссией в ССП и ЦДЛ) внимательно следила госбезопасность. Инициирована она была литераторами патриотического, как они это понимали, направления в литературе и искусстве – в противовес чуждому прозападному. Один из её участников – писатель и агент КГБ Станислав Куняев вспоминает:

"Звонил наш куратор из "Детского мира" (так для конспирации называли Лубянку, располагавшуюся по соседству с магазином "Детский мир". – Попов), стал расспрашивать, как прошел секретариат по итогам дискуссии. Я начал было излагать, но потом, чтобы не запутаться, сказал: ‘’Я лучше Вам прочитаю свою речь на секретариате’’. Он буркнул: ‘’Подождите’’, – и на минуту в трубке воцарилось молчание. Потом он снова подошел к телефону.

– Что, запись наладили? – спросил я.

– Да! – грустным голосом ответил он.

– Но ведь есть же стенограмма!

– Стенограмма есть, да времени нет. А мне завтра в 9.00 надо докладывать.

И я начал ему читать".

С. Куняев. "Воспоминания"

Естественно, это был не первый контакт "куратора" из "Детского мира" с Куняевым. Отношения их были более чем доверительные, то есть агентурные. Куняев продолжает:

"В эти дни вдруг ко мне, секретарю московской писательской организации, зашел наш куратор из Комитета госбезопасности. Он и раньше заглядывал в организацию, чаще к первому её секретарю Феликсу Кузнецову или к Юрию Верченко. Иногда заходил и к нам, рабочим секретарям, для того чтобы выяснить настроения, узнать, кто что натворил, кто собирается уезжать. По многим признакам можно было понять, что это человек русский, государственник, не чуждый патриотических мыслей и чувств. Я, в частности, вспоминаю, как за год-полтора до моего письма (адресованного в ЦК КПСС по поводу засилья инородцев в литературе и искусстве. – Попов), когда гроза нависла над Сергеем Семановым, тогда главным редактором журнала "Человек и закон", за хранение в служебных столах какой-то патриотической эмигрантской литературы, этот сотрудник как бы случайно на ходу встретился со мной и попросил передать Семанову, чтобы тот предпринял все возможные меры для своей защиты.

А в эту нашу встречу перед своим окончательным решением о передаче письма в ЦК я прямо спросил его – правильно ли я поступаю.

– Сколько экземпляров Вы уже раздали? – спросил он.

– Пять, – ответил я.

– Запомните: нельзя, чтобы было больше восьми. Это [восемь] как бы для служебного пользования. А если копий будет больше восьми, то, по нашим инструкциям, Вы будете обвинены в распространении... Это уже другая статья, куда более опасная.

Я спросил его:

– Где будут со мной разговаривать после того, как письмо будет отправлено, – в ЦК или КГБ?

– Видимо, в ЦК. Но если Вас будут вызывать на Лубянку, я постараюсь, чтобы Вы попали в русские, а не еврейские руки. (В октябре 1993 года я встретил этого человека в окруженном омоновцами Верховном совете. Он был одним из организаторов обороны.)

За час до визита мне позвонил мой знакомый из КГБ и попросил о свидании. Мы встретились минут за пятнадцать до того, как я вошел в ЦК, в сквере на Старой площади.

– Станислав Юрьевич, есть одна просьба. С Вами будут сегодня разговаривать [в ЦК КПСС]... Нам интересно все, что они скажут. Не возьмёте ли Вы в свой портфель звукозаписывающее устройство?

Я внимательно поглядел в его честные голубые глаза и вежливо, но твердо отказался".

С. Куняев. "Воспоминания"

Человека с ‘’честными голубыми глазами’’ звали Никандров. Несколько позже он сослужил службу Куняеву, которому нужен был доступ к архивным материалам госбезопасности о расстрелянном в 1937 году поэте Николае Клюеве, арестованном по обвинению в причастности к не существовавшей в действительности ‘’кадетско-монархической повстанческой организации "Союз спасения России’’. Куняев писал о нём книгу. Полковник Никандров занимал теперь должность начальника 1-го отдела Центра общественных связей (ЦОС) КГБ СССР.

Сотрудникам данного подразделения была вменена в обязанность работа с литераторами, журналистами и представителями электронных СМИ для создания положительного имиджа КГБ. В виде поощрения отдельных авторов, в соответствии с их запросами, осуществлялось ознакомление их с архивными документами, что давало им возможность эксклюзивных публикаций.

По указанию Никандрова подбором архивных материалов для Куняева занимались старший консультант 1-го отдела ЦОС КГБ СССР полковник Сергей Федорович Васильев и консультант этого же подразделения подполковник Виктор Николаевич Беренов. Во второй половине 1970-х годов Беренов был сотрудником 2-го отделения 1-го отдела КГБ СССР, в котором служил Никандров.

Однажды во время товарищеского времяпрепровождения (с употреблением спиртного) Беренов неосторожно высказался по адресу Никандрова, после чего довольно быстро был переведен в управление "В" 3-го Главного управления КГБ СССР, курировавшего МВД СССР. С Никандровым он в следующий раз пересекся только в ЦОС КГБ СССР, где они служили под началом генерала Александра Карбаинова, вскоре добровольно ушедшего из жизни.

С 1997 года Никандров возглавлял Клуб ветеранов органов госбезопасности при ФСБ России, на страничке которого с тоской вспоминал о былой службе: "Благословенное время [19]60-х годов прошлого века предоставляло советскому человеку шанс для выбора. Оперативники 5[-го] управления [КГБ] сделали свой выбор – они искренне защищали интересы Отечества. И не их вина, что по мрачным лекалам западных спецслужб в тёмных лабиринтах истории ныне растворяется необъятный потенциал великого государства!"

Но вернемся к литературной дискуссии "Классика и мы". Мероприятие под академическим названием было ничем иным как политической провокацией писателей патриотической направленности. Почувствовав в себе значительные силы к концу 1970-х годов, русисты решили о себе громко заявить, с тем чтобы максимально привлечь на свою сторону симпатии советского руководства. С этой целью и была организована в ЦДЛ дискуссия. Инициировал её Вадим Кожинов, а глашатаем был верный его ученик Куняев.

Вслед за этим Куняев отправил в ЦК КПСС то самое согласованное с Никандровым черносотенское письмо, содержавшее в том числе фактический донос на авторов самиздатского альманах "Метрополь", которые, по мнению русистов, являлись представителями "пятой колонны" в СССР. Куняев вспоминает:

"Конечно же (к чему лукавить), мне не было дела до того, что печатают в "Метрополе" Белла Ахмадулина или Инна Лисянская... Я рисковал, но надеялся: а вдруг мне на этот раз удастся раздвинуть границы нашей "культурной резервации"... во имя наших русских национальных интересов? Я рассчитывал ошеломить недосягаемых чиновников из ЦК, помочь нашему общему русскому делу в борьбе за влияние на их мозги, на их решения, на их политику".

С. Куняев. Мемориальная страница В. Кожинова

Вместе с Куняевым в этой провокации участвовал его коллега по агентурной работе Феликс Кузнецов. Писатель Анатолий Гладилин в эссе 2007 года, посвященном своему другу Василию Аксенову, описывал эту историю следующим образом:

"И ещё я хочу рассказать о Феликсе Кузнецове, который был главный травитель авторов "Метрополя". Теперь-то выяснилось, что не ЦК и не ГБ организовали кампанию против альманаха "Метрополь". То есть они, конечно, не препятствовали травле, но инициатором всей кампании был Феликс Кузнецов, на вас он делал карьеру".

А. Гладилин. "Аксеновская сага". Журнал "Октябрь", №7, 2007 год

Гладилин, конечно же, был плохо информирован: инициаторами были и Кузнецов, и Куняев, и ГБ...

Какие же идеи проповедовал Кожинов? Куняев пишет:

"Наиболее существенные труды Кожинова последних лет – "История Руси и русского слова" и "Россия. Век ХХ". Наибольший интерес в последней книге представляет серия глав, посвященных черносотенцам. Кожинов впервые показал, что люди, исповедовавшие черносотенную идеологию, составляли самый высококультурный слой России начала ХХ века и – единственные в то время – обладали ясным пониманием происходящего и прозрением грядущих катаклизмов. Он показал также, что эти идеи, пусть неоформленные в их сознании, исповедовали и широкие народные массы, "третья сила", которая в сложившихся исторических условиях была, увы, обречена на поражение. Но поражение политическое не стало поражением духовным, смысловым, что и показал писатель в последующих главах "Истории".

С. Куняев. Мемориальная страница В. Кожинова

Почувствовав за русистами поддержку со стороны чекистов, бывший коммунистический литературный критик Кузнецов перешел на позиции националистов. Вот как описывал роль Кузнецова в те годы симпатизирующий ему писатель-националист Николай Дорошенко:

"Феликс Кузнецов создал из московской писательской организации настоящий духовный очаг, где в годы общего застоя всегда азартно шумела настоящая творческая жизнь... "Официозность" литературной критики Кузнецова в [19]70–[19]80-х годах была продиктована его стремлением очеловечить партийную идеологию, вдохнуть в её окаменевшие формулы тот животворный национальный дух, который привнесли в тогдашнюю советскую жизнь наши писатели "деревенщики".

Не будь этой почти ювелирной литературной работы Кузнецова, Фёдор Абрамов, Иван Акулов, Борис Можаев, Василий Белов и тем более Валентин Распутин воспринимались бы ведомством Суслова как диссиденты. Кто-то, как Михаил Лобанов или Станислав Куняев, брал в руки меч и рубился с "пятой колонной", ловко прыскающей цитатами из Ленина и Маркса, до последней возможности, кто-то, как Вадим Кожинов, одним ударом крошил так и не дотаявший за весь ХХ век лёд троцкистских идеологов. Феликс Кузнецов был в ту пору критиком с "ролевым сознанием". А попросту говоря, был он искусным и мудрым толмачом, переводившим с языка Фёдора Абрамова на язык Суслова. Чтобы Суслов мог убедиться, что живое, полное горьких слез сердце русского писателя – это не камень, брошенный в серое здание на Старой площади".

Н. Дорошенко. "Критик в роли политика, политик в роли критика"

Действительно, это был не камень, брошенный в серое здание на Старой площади, а результат кропотливой агентурной работы КГБ СССР.

Предыдущая часть опубликована 10 июня. Следующая выйдет 24 июня.

Все опубликованные части книги Владимира Попова "Заговор негодяев. Записки бывшего подполковника КГБ" можно прочитать здесь.


Источник: “http://gordonua.com/publications/zapiski-byvshego-podpolkovnika-kgb-literaturnaya-diskussiya-klassika-i-my-ili-politicheskaya-provokaciya-1504477.html”

Автор:
Предыдущий материал

Взгляд из параллельной реальности: В Кремле всё сомневаются и не верят, а в правительстве — удивляются

Следующий материал

Экономист Гуриев: Россия развязала агрессивную войну против Украины. Это уголовное преступление. Я как российский гражданин чувствую ответственность за это

Коментарии (0)