Далекие зимние вечера

    Под Москвой идут тяжелые бои...
     А на окраине далекой сибирской деревеньки крикливая ребятня с раннего утра режется в бабки. Сумки с книжками валяются в стороне.
     Обыгрывает всех знаменитый Мишка Босовило -- коре малый в огромной шапке. Его биток, как маленький снаряд, вырывает с кона сразу штук по пять бабок. Мишка играет спокойно, уверенно. Прежде чем бить по кону, он сни с правой руки рукавицу, сморкается по-мужичьи на до, прищуривает левый глаз... прицеливается... Все, затаив дыхание, горестно следят за ним. Мишка делает шаг... вто... -- р-р-раз! -- срезал. У Мишки есть бабушка, а бабушка, говорят, того... поколдовывает. У ребятишек подозрение, что Мишкин биток заколдован.
     Ванька Колокольников проигрался к обеду в пух и прах. Под конец, когда у него осталась одна бабка, он хотел слов: заспорил с Гришкой Коноваловым, что сейчас его, Ванькина, очередь бить. Гришка стал доказывать свое.
     -- А по сопатке хошь? -- спросил Ванька.
     -- Да ты же за Петькой бьешь-то?!
     -- Нет, ты по сопатке хошь? -- Когда Ваньке нечего гово, он всегда так спрашивает.
     Их разняли.
     Последнюю бабку Ванька выставил с болью, стиснув зубы. И проиграл. Потом стоял в сторонке злой и мрачный.
     -- Мишка, хочешь "Барыню" оторву? -- предложил он Мишке.
     -- За сколько? -- спросил Мишка.
     -- За пять штук.
     -- Даю три.
     -- Четыре.
     -- Три.
     -- Ладно, пупырь, давай три. Скупердяй ты, Мишка!.. Я таких сроду не видывал. Как тебя еще земля держит?
     -- Ничего, держит, -- спокойно сказал Мишка. -- Не хо -- не надо. Сам же напрашиваешься.
     Образовали круг. Ванька подбоченился и пошел. В труд моменты жизни, когда нужно растрогать человеческие сердца или отвести от себя карающую руку, Ванька пляшет "Барыню". И как пляшет! Взрослые говорят про него, что он, чертенок, "от хвоста грудинку отрывает".
     Ванька пошел трясогузкой, смешно подкидывая зад. По над головой воображаемым платочком и бабьим го вскрикивал: "Ух! Ух! Ух ты!" Под конец Ванька ста на руки и шел, сколько мог, на руках. Все смеялись.
     Прошелся Ванька по кругу раз пять, остановился.
     -- Давай!
     Мишка бросил на снег две бабки.
     Ванька опешил.
     -- Мы же за три договаривались!
     -- Хватит.
     Ванька передвинул шапку козырьком на затылок и мед пошел на Мишку. Тот изготовился. Ванька неожидан дал ему головой в живот. Мишка упал. Заварилась веселая потасовка. Половина была на Ванькиной стороне, другие -- за Мишку. Образовали кучу малу. Но тут кто-то крикнул:
     -- Училка!
     Всю кучу ребятишек как ветром сдуло. Похватали сум -- и кто куда! Ванька успел схватить с кона несколько ба, перемахнул через прясло и вышел на свою улицу. Он был разгорячен дракой. Около дома ему попалась на глаза снежная баба. Ванька дал ей по уху. Высморкался на дорогу, как Мишка Босовило, вошел в избу. Запустил сумку под лав, туда же -- шапку. Полушубок не стал снимать -- в избе было холодно.
     На печке сидела маленькая девочка с большими синими глазами, играла в куклы. Это сестра Ваньки -- Наташка.
     -- Ваня пришел, -- сказала Наташка. -- Ты в школе был?
     -- Был, был, -- недовольно ответил Ванька, заглядывая в шкаф.
     -- Вань, вам про кого седня рассказывали?
     -- Про жаркие страны. -- Ванька заглянул в миску на шестке, в печку. -- Пошамать нечего?
     -- Нету, -- сказала Наташка и снова стала наряжать кук -- деревянную ложку -- в разноцветные лоскута. Запела тоненьким голоском:
     Ох, сронила колечко-о
     С правой руки-и!
     Забилось сердечко
     По милом дружке-е...
     Наташка пела песню на манер колыбельной, но мелодии ее -- невыносимо тяжкой и заунывной -- не искажала. Вань сидел у стола и смотрел в окно.
     Ох, сказали, мил помер --
     Во гробе-е лежи-ит,
     В глубокой могилке-е
     Землею зарыт.
     Ванька нахмурился и стал водить грязным пальцем по синим клеточкам клеенки.
     Голос Наташки, как чистый ручеек, льется сверху в синюю пустоту избы.
     Ох, надену я платье-е,
     К милому пойду-у,
     А месяц укажет
     Дорожку к нему-у...
     -- Хватит тебе... распелась, -- сказал Ванька. -- Спой лучше про Хаз-Булата.
     Наташа запела:
     Хаз-Булат удало-ой...
     Но тут же оборвала:
     -- Не хочу про Хаз-Булата.
     -- Вредная! Ну, про Катю.
     -- Катя-Катерина, купеческая дочь?
     -- Ага.
     -- Тоже не хочу Я про милого буду
     Ох, пускай люди судю-ют,
     Пускай говоря-ят...
     Ванька поднялся, достал из-под лавки сумку, сел на пол, высыпал из сумки бабки и стал их считать. Вид у него вызы-спокойный; краем глаза наблюдает за Наташкой.
     Наташка от неожиданности сперва онемела, потом захло в ладоши.
     -- Вот они где, бабочки-то! Ты опять в школе не был? Обязательно скажу маме. Ох, попадет тебе, Ванька!
     -- ...Семь, восемь... Говори, я ни капли не боюсь. Девять, десять...
     -- Вот не выучишься -- будешь всю жизнь лоботрясом. Пожалеешь потом. Локоть-то близко будет, да не укусишь.
     Ванька делает вид, что его душит смех.
     -- ...Одиннадцать, двенадцать... А лоботрясом, думаешь, хуже?
     В сенцах что-то треснуло. Ванька сгреб бабки и замер.
     -- Ага! -- сказала Наташка.
     Но это трещит мороз.
     Однако бабки все равно нужно припрятать. Ванька ссы их в старый валенок и вынес в сенцы.
     Потом опять он сидит у стола. Думает, где можно достать три полена дров. Хорошо бы затопить камелек. Мать придет, а в избе такая теплынь, хоть по полу валяйся. Она, конечно, удивится, скажет: "Да где же ты дров-то достал, сынок?" Ванька даже пошевелился -- так захотелось достать три поле. Но дров нету, он это знает.
     Наташка уже не поет, а баюкает куклу.
     Нудно течет пустое тоскливое время.
     За окнами стало синеть.
     Чтобы отвязаться от назойливой мысли о дровах, Ванька потихоньку встал, подкрался к печке, вскочил и крикнул громко:
     -- А-а!
     -- Ой!.. Ну что ты делаешь-то! -- Наташка заплакала. -- Напужал, прямо сердце упало...
     -- Нюня! -- говорит Ванька. -- Ревушка-коровушка! Не принесу тебе елку. А я знаю, где вот такие елочки!
     -- Не надо мне твою елочку. Мне мама принесет.
     -- А хочешь, я тебе "Барыню" оторву?
     Ванька взялся за бока и пошел по избе, и пошел, высоко подкидывая ноги в огромных валенках.
     Наташка засмеялась.
     -- Ну и дурак ты, Ванька! -- сказала она, размазывая по лицу слезы. -- Все равно скажу маме, как ты меня пужаешь.
     Ванька подошел к окну и стал оттаивать кружок на стек, чтобы смотреть на дорогу.
     В избе тихо, сумрачно и пусто. И холодно.
     -- Вань, расскажи, как вы волка видели? -- попросила Наташка.
     Ваньке не хочется рассказывать -- надоело.
     -- Как... Видели, и все.
     -- Ну уж!
     Опять молчат.
     -- Вань, ты бы сейчас аржаных лепешек поел? Горячень, -- спрашивает Наташка ни с того ни с сего.
     -- А ты?
     -- Ох, я бы поела!
     Ванька смеется. Наташка тоже смеется.
     В это время под окнами заскрипели легкие шаги. Ванька вскочил и сломя голову кинулся встречать мать.
     Наташка запуталась в фуфайке, как перепелка в силке, -- никак не может слезть с печки.
     -- Вань, ссади ты меня, а... Ва-нь! -- просит она.
     Ванька пролетел мимо с криком:
     -- А я первый услыхал!
     Мать в ограде снимала с веревки стылое белье. На снегу около нее лежал узелок.
     -- Мам, чо эт у тебя?
     -- Неси в избу. Опять раздешкой выскакиваешь!
     В избе Наташка колотит ножонкой в набухшую дверь и ревет -- не может открыть. Увидев Ваньку с узелком в руках, она перестает плакать и пытается тоже подержаться за узел -- помочь брату.
     Вместе проходят к столу, быстренько развязывают узел -- там немного муки и кусок сырого мяса. Легкое разочарова -- ничего нельзя есть немедленно.
     Мать со стуком свалила в сенях белье, вошла в избу. Она, наверно, очень устала и намерзлась за день. Но она улыбает. Родной, веселый голос ее сразу наполнил всю избу; пустоты и холода в избе как не бывало.
     -- Ну как вы тут?.. Таля? (Она так зовет Наташку.) Ну-ка расскажи, хозяюшка милая.
     -- Ох, мамочка-мама! -- Наташка всплескивает рука. -- У Ваньки в сумке бабки были. Он их считал.
     Ванька смотрит в большие синие глаза сестры и громко возмущается:
     -- Ну что ты врешь-то! Мам, пусть она не врет никогда...
     Наташка от изумления приоткрыла рот, беспомощно смотрит на мать: такой чудовищной наглости она не в силах еще понять.
     -- Мамочка, да были же! Он их в сенцы отнес. -- Она чуть не плачет. -- Ты в сенцы-то кого отнес?
     -- Не кого, а чего, -- огрызается Ванька. -- Это же неоду­шевленны предмет.
     Мать делает вид, что сердится на Ваньку.
     -- Я вот покажу ему бабки. Такие бабки покажу, что он у нас до-олго помнить будет.
     Но сейчас матери не до бабок -- Ванька это отлично по. Сейчас начнется маленький праздник -- будут стря пельмени.
     -- У нас дровишек нисколько не осталось? -- спрашивает она.
     -- Нету, -- сказал Ванька и предупредительно мотнулся на полати за корытцем. -- В мясо картошки будем добавлять?
     -- Маленько надо.
     Наташка ищет на печке скалку.
     -- Обещал завезти Филипп одну лесинку... Не знаю... может, завезет, -- говорит мать, замешивая в кути тесто.
     Началась светлая жизнь. У каждого свое дело. Стучат, брякают, переговариваются... Мать рассказывает:
     -- Едем сейчас с сеном, глядь: а на дороге лежит лиса. Ле себе калачиком и хоть бы хны -- не шевелится, окаян. Чуток конь не наступил. Уж до того они теперь осмеле, эти лисы.
     Наташка приоткрыла рот -- слушает. А Ванька спокойно говорит:
     -- Это потому, что война идет. Они в войну всегда сме. Некому их стрелять -- вот они и валяются на дорогах. Рыжуха, наверно?
     ... Мясо нарублено. Тесто тоже готово. Садятся втроем стряпать. Наташка раскатывает лепешечки, мать и Ванька за в них мясо.
     Наташка старается, прикусив язык; вся выпачкалась в муке. Она даже не догадывается, что вот эти самые лепешеч можно так поджарить на углях, что они будут хрустеть и таять на зубах. Если бы в камельке горел огонь. Ванька на бы случай поджарить парочку.
     -- Мама, а у ней детки бывают? -- спрашивает Наташка.
     -- У кого, доченька?
     -- У лисы.
     Ванька фыркнул.
     -- А как же они размножаются, по-твоему? -- спрашива он Наташку.
     Наташка не слушает его -- обиделась.
     -- Есть у нее детки, -- говорит мать. -- Ма-аленькие... лисятки.
     -- А как же они не замерзнут?
     Ванька так и покатился.
     -- Ой, ну я не могу! -- восклицает он. -- А шубки-то у них для чего!
     -- Ты тут не вякай, -- говорит Наташка. -- Лоботряс!
     -- Не надо так на брата говорить, доченька. Это нехорошо.
     -- Не выучится он у нас, -- говорит Наташка, глядя на Ваньку строгими глазами. -- Потом хватится.
     -- Завтра зайду к учительше, -- сказала мать и тоже стро посмотрела на Ваньку, -- узнаю, как он там...
     Ванька сосредоточенно смотрит в стол и швыркает носом.
     Мать посмотрела в темное окно и вздохнула.
     -- Обманул нас Филиппушка... образина косая! Пойдем в березник, сынок.
     Ванька быстренько достает с печки стеганые штаны, рукавицы-лохматушки, фуфайку. Мать тоже одевается потеп. Уговаривает Наташку:
     -- Мы сейчас, доченька, мигом сходим. Ладно?
     Наташка смотрит на них и молчит. Ей не хочется одной оставаться.
     Мать с Ванькой выходят на улицу, под окном нарочно громко разговаривают, чтобы Наташка их слышала. Мать еще подходит к окну, стучит Наташке:
     -- Таля, мы сейчас придем. Никого не бойся, милая!
     Наташка что-то отвечает -- не разобрать что.
     -- Боится, -- сказала мать. -- Милая ты моя-то... -- От и
    вытерла рукавицей глаза.
     -- Они все такие, -- объяснил Ванька.
     ... Спустились по крутому взвозу к реке. На открытом месте гуляет злой ветер. Ванька пробует увернуться от него: идет боком, идет задом, а лицо все равно жжет как огнем.
     -- Мам, посмотри! -- кричит он.
     Мать осматривает его лицо, больно трет шершавой рукавицей щеку. Ванька терпит.
     В лесу зато тепло и тихо. Удивительно тихо, как в каком-то сонном царстве. Стройные березки молча обступили при и ждут.
     Ванька вылетел вперед по глубокому снегу и, облюбовав одну, ударил обухом по ее звонкому крепкому телу. Сверху с шумом тяжко ухнула туча снега. Ванька хотел отскочить, запнулся и угодил с головой в сугроб, как в мягкую постель. Мать смеется и говорит:
     -- Ну, вставай!
     Пока Ванька отряхивается, мать утаптывает снег вокруг березки. Потом, скинув рукавицы, делает первый удар, вто, третий... Березка тихо вздрагивает и сыплет крохотными сверкающими блестками. Сталь топора хищно всплескивает холодным огнем и раз за разом все глубже вгрызается в белый упругий ствол.
     Ванька тоже пробует рубить, когда мать отдыхает. Но по­сл десяти-двенадцати ударов горячий туман застилает ему глаза. Гладкое топорище рвется из рук.
     Снова рубит мать.
     Березка охнула и повалилась набок.
     Срубили еще одну -- поменьше -- Ваньке и, взвалив их на плечи, вышли на дорогу. Идти поначалу легко. Даже весе. Тонкий конец березки едет по дороге, и березка глуховато поет около уха. Прямо перед Ванькой на дороге виляет хвост березки, которую несет мать. Ванькой овладевает желание наступить на него. Он подбегает и прижимает его ногой.
     -- Ваня, не балуй! -- строго говорит мать.
     Идут.
     Березка гудит и гнется в такт шагам, сильно нажимая на плечо. Ванька останавливается, перекладывает ее на другое плечо. Скоро онемело и это. Ванька то и дело останавливает и перекладывает комель березы с плеча на плечо. Стало жарко. Жаром пышет в лицо дорога.
     -- ... Семисит семь, семисит восемь, семисит девять... -- шепчет Ванька.
     Идут.
     -- Притомился? -- спрашивает мать.
     -- Еще малость... Девяносто семь, девяносто восемь... -- Ванька прикусил губу и отчаянно швыркает носом. -- Девя девять, сто! -- Ванька сбросил с плеча березку и с удовольствием вытянулся прямо на дороге.
     Мать поднимает его. Сидят на березке рядом. Ваньке очень хочется лечь. Он предлагает:
     -- Давай сдвинем обои березки вместе, и я на них лягу, если уж так ты боишься, что я захвораю.
     Мать тормошит его, прижимает к теплой груди.
     -- Мужичок ты мой маленький, мужичок... Потерпи ма. Большую мы тебе срубили. Надо было поменьше.
     Ванька молчит. И молчит Ванькина гордость.
     Мать думает вслух:
     -- Как теперь наша Талюшка там?.. Плачет, наверно?
     -- Конечно, плачет, -- говорит Ванька. Он эту Талюшку изучил как свои пять пальцев.
     Еще некоторое время сидят.
     -- Отцу нашему тоже трудно там, -- задумчиво говорит мать. -- Небось в снегу сидят, сердешные... Хоть бы уж зи-то не воевали.
     -- Теперь уж не остановются, -- поясняет Ванька. -- Раз начали -- не остановются, пока фрицев не разобьют.
     Еще с минуту сидят.
     -- Отдохнул?
     -- Отдохнул.
     -- Пошли с Богом.
     Было уже совсем темно, когда пришли домой.
     Наташка не плакала. Она наложила в блюдце сырых пельменей, сняла с печки две куклы и усадила их перед блюд. Одну куклу посадила несколько дальше, а второй, та, что ближе, говорила ласково:
     -- Ешь, доченька моя милая, ешь! А этому лоботрясу мы не дадим сегодня.
     ... Ванька с матерью быстро распилили березки; Ванька впотьмах доколол чурбаки, а мать в это время затопила каме.
     Потом Ванька с Наташкой сидят перед камельком.
     Огонь весело гудит в печке; пятна света, точно маленькие желтые котята, играют на полу. Ванька блаженно молчит. Наташка пристроилась у него на коленях и тоже молчит. По избе голубыми волнами разливается ласковое тепло. Наташ клонит ко сну. Ваньку тоже. А в чугунке еще только-толь начинает "ходить" вода. Мать кроит на столе материю, время от времени окликает ребятишек и рассказывает:
     -- Вот придет Новый год, срубим мы себе елочку, хоро елочку... Таля, слышишь? Не спите, милые мои. Вот срубим мы эту елочку, разукрасим ее всякими шишками да игрушками, всякими зайчиками -- до того она у нас будет красивая...
     Ванька хочет слушать, но кто-то осторожно берет его за плечи и валит на пол. Ванька сопротивляется, но слабо. Голос матери доносится откуда-то, издалека. Кажется Вань, что они опять в лесу, что лежит Ванька в снегу и помал. Странно, что в снегу тепло.
     ... Разбудить их, наверно, было нелегко. Когда Ванька всплыл из тягучего сладкого сна на поверхность, мать гово:
     -- ... Это что же за сон такой, обломон... сморил моих че. Ух,
    он сон какой!..
     Ванька, покачиваясь, идет к столу.
     В тарелке на столе дымят пельмени, но теперь это уже не волнует. Есть не хочется. Наташка та вообще не хочет просы. Хитрая, как та лиса. Мать полусонную усаживает ее за стол. Она чихает и норовит устроиться спать за столом. Мать смеется. Ванька тоже улыбается. Едят.
     Через несколько минут Ванька объявляет, что наелся до отказа.
     Но мать заставляет есть еще.
     -- Ты же себя обманываешь -- не кого-нибудь, -- говорит она.
     ... После ужина Ванька стоит перед матерью и спит, све голову. Материны теплые руки поворачивают Ваньку: полоска клеенчатого сантиметра обвивает Ванькину грудь, шею -- ему шьется новая рубаха. Сантиметр холодный -- Ванька ежится.
     Потом Ванька лезет на полати и, едва коснувшись по, засыпает. Наташка тоже спит. В одной руке у нее за пельмень.
     В самый последний момент Ванька слышит стрекот швейной машинки -- завтра он пойдет в школу в новой рубахе.

  • Просмотры: 2133