Алешкино сердце

    Два лета подряд засуха дочерна вылизывала мужицкие поля. Два лета
    подряд жестокий восточный ветер дул с киргизских степей, трепал порыжелые космы хлебов и сушил устремленные на высохшую степь глаза мужиков и скупые, колючие мужицкие слезы. Следом шагал голод. Алешка представлял себе его большущим безглазым человеком: идет он бездорожно, шарит руками по поселкам, хуторам, станицам, душит людей и вот-вот черствыми пальцами насмерть стиснет Алешкино сердце.
     У Алешки большой, обвислый живот, ноги пухлые... Тронет пальцем голубовато-багровую икру, сначала образуется белая ямка, а потом медленно-медленно над ямкой волдыриками пухнет кожа, и то место, где тронул пальцем, долго наливается землянистой кровью.
     Уши Алешки, нос, скулы, подбородок туго, до отказа, обтянуты кожей, а кожа - как сохлая вишневая кора. Глаза упали так глубоко внутрь, что кажутся пустыми впадинами. Алешке четырнадцать лет. Не видит хлеба Алешка пятый месяц. Алешка пухнет с голоду.
     Ранним утром, когда цветущие сибирьки рассыпают у плетней медвяный и приторный запах, когда пчелы нетрезво качаются на их желтых цветках, а утро, сполоснутое росою, звенит прозрачной тишиной, Алешка, раскачиваясь от ветра, добрел до канавы, стоная, долго перелазил через нее и сел возле плетня, припотевшего от росы. От радости сладко кружилась Алешкина голова, тосковало под ложечкой. Потому кружилась радостно голова, что рядом с Алешкиными голубыми и неподвижными ногами лежал еще теплый трупик жеребенка.
     На сносях была соседская кобыла. Недоглядели хозяева, и на прогоне пузатую кобылу пырнул под живот крутыми рогами хуторской бугай,- скинула кобыла. Тепленький, парной от крови, лежит у плетня жеребенок; рядом Алешка сидит, упираясь в землю суставчатыми ладонями, и смеется, смеется.
     Попробовал Алешка всего поднять, не под силу. Вернулся домой, взял нож. Пока дошел до плетня, а на том месте, где жеребенок лежал, собаки склубились, дерутся и тянут по пыльной земле розоватое мясо. Из Алешкиного перекошенного рта: "А-а-а..." Спотыкаясь, размахивая ножом, побежал на собак. Собрал в кучу все до последней тоненькой кишочки, половинами перетаскал домой.
     К вечеру, объевшись волокнистого мяса, умерла Алешкина сестренка - младшая, черноглазая.
     Мать на земляном полу долго лежала вниз лицом, потом встала, повернулась к Алешке, шевеля пепельными губами:
     - Бери за ноги...
     Взяли. Алешка - за ноги, мать - за курчавую головку, отнесли за сад в канаву, слегка прикидали землей.
     На другой день соседский парнишка повстречал Алешку, ползущего по проулку, сказал, ковыряя в носу и глядя в сторону:
     - Леш, а у нас кобыла жеребенка скинула, и собаки его слопали!..
     Алешка, прислонясь к воротам, молчал.
     - А Нюратку вашу из канавы тоже отрыли собаки и середку у ей выжрали...
     Алешка повернулся и пошел молча и не оглядываясь.
     Парнишка, чикиляя на одной ноге, кричал ему вслед:
     - Маманька наша бает, какие без попа и не на кладбище закопанные, этих черти будут в аду драть!.. Слышь, Лешка? x x x
     Неделя прошла. У Алешки гноились десны. По утрам, когда от тошного голода грыз он смолистую кору караича, зубы во рту у него качались, плясали, а горло тискали судороги.
     Мать, лежавшая третьи сутки не вставая, шелестела Алешке:
     - Леня... пошел бы... молочаю в саду надергал...
     Ноги у Алешки - как былки, оглядел их подозрительно и лег на спину, от боли, резавшей губы, длинно растягивал слова:
     - Я, маманька, не дойду... Меня ветер валяет...
     На этот же день Полька, старшая сестра Алешки, доглядела, когда богатая соседка, Макарчиха по прозвищу, ушла за речку полоть огород, проводила глазами желтый платок, мелькавший по садам, и через окно влезла к ней в хату. Подставив скамью, забралась в печку, из чугуна через край пила постные щи, пальцами вылавливала картошку. Убитая едой, уснула, как лежала,- голова в печке, а ноги на скамье. К обеду вернулась Макарчиха - баба ядреная и злая. Увидела Польку, взвизгнула, одной рукой вцепилась в спутанные волосенки, а другой - зажав в кулаке железный утюг, молча била ее по голове, лицу, по гулкой иссохшей груди.
     Из своего двора видал Алешка, как Макарчиха, озираясь, стянула Польку с крыльца за ноги. Подол Полькиной юбчонки задрался выше головы, а волосы мели по двору пыль и стлали по земле кровянистую стежку.
     Сквозь решетчатый переплет плетня глядел, не мор- гая, Алешка, как Макарчиха кинула Польку в давниш- ний обвалившийся колодец и торопливо прикинула землей. x x x
     Ночью в саду пахнет земляной сыростью, крапивным цветом и дурманным запахом собачьей бесилы. Вдоль обветшалой огорожи лопухи караулят дорожку бессменно. Ночью вышел Алешка в сад, долго глядел на Макарчихин двор, на слюдяные оконца, на лунные брызги, окропившие лохматую листву садов, и тихо побрел к воротам Макарчихиного двора. Под амбаром загремел цепью и забрехал привязанный кобель.
     - Цыц!.. Серко... Серко...- Стягивая губы, Алешка посвистал заискивающе, и кобель смолк.
     В калитку не пошел Алешка, перелез через плетень и ощупью, ползком добрался до погреба, накрытого бурьяном и ветками. Прислушиваясь, звякнул цепкой. Не заперт погреб. Крышку приподнял, ежась спустился по лестнице.
     Не видал Алешка, как из стряпки выскочила Макарчиха. Подбирая рубаху, прыжками добежала до повозки, стоявшей посреди двора, выдернула шкворень и - к погребу. Свесила вниз распатлаченную голову, а Алешка закрыл помутневшие глаза и, прислушиваясь к ударам тарахтящего сердца, не передыхая пил из кувшина молоко.
     - Ах ты, хвитинов в твою дыхало? Ты что же это делаешь, сукин сын?..
     Разом отяжелевший кувшин скользнул из захолодавших Алешкиных пальцев и разлетелся вдребезги, стукнувшись о край лестницы.
     Комом упала Макарчиха в погреб...
    x x x
     Легко подняла Алешку за плечи, молча, с плотно сжатыми губами, вышла на проулок, прошла под плетнем до речки и бросила вялое тело на ил, около воды.
     На другой день - праздник троица. У Макарчихи пол усыпан чабрецом и богородицыной травкой. С утра выдоила корову, прогнала ее в табун, шальку достала праздничную, цветастую, в разводах, покрылась и пошла к Алешкиной матери. Двери в сенцы распахнуты, из неметеной горницы духом падальным несет. Вошла. Алешкина мать на кровати лежит, ноги поджала, и рукою от света прикрыты глаза. На закоптелый образ перекрестилась Макарчиха истово.
     - Здорово живешь, Анисимовна!
     Тишина. У Анисимовны рот раззявлен криво, мухи пятнают щеки и глухо жужжат во рту. Макарчиха шагнула к кровати.
     - Долго пануешь, милая... А я, признаться, зашла узнать, не будешь ли ты продавать свою хату? Сама знаешь - девка у меня на выданье, хотела зятя принять... Да ты спишь, что ли?
     Тронула руку - и обожглась колючим холодком. Ахнула, кинулась от мертвой бежать, а в дверях Алешка стоит - белей мела. За косяк дверной цепляется, в крови весь, в иле речном.
     - А я живой, тетя... не убивай меня... я не буду!
    x x x
     Перед сумерками через улицы, увешанные кудрявыми коврами пыли, через площадь, мимо отерханной церковной ограды, тенью шел Алешка. Возле школы, под нахмуренными акациями, повстречал попа. Шел из церкви тот, сгорбатившись нес в мешке пироги и солонину. Алешка, кривя губы, прохрипел:
     - Христа ради...
     - Бог подаст!..- И зашагал мимо, сутулясь, путаясь в полах подрясника.
     Возле речки в кирпичных сараях и амбарах - хлеб. Во дворе дом, жестью крытый. Заготовительная контора Донпродкома э 32. Под навесом сарая - полевая кухня, две патронные двуколки, а у амбаров - шаги и нечищеные жала штыков. Охрана.
     Выждал Алешка, пока повернется спиною часовой, и юркнул под амбар (доглядел еще поутру, что из щелей струею желтой сочится хлеб). Брал в пригоршню жесткое зерно, жевал жадно. Опамятовался от голоса сзади:
     - Это кто тут?
     - Я...
     - Кто ты?
     - Алешка...
     - Ну, вылазь!..
     Поднялся на ноги Алешка, глаза зажмурил, ждал удара, ладонями закрывая лицо. Стояли долго... Потом голос добродушно буркнул:
     - Пойдем ко мне, Алешка! У меня есть пшеница пареная.
     Успел доглядеть Алешка на горбатом носу очкя тусклые и улыбку, совсем не сердитую. Очкастый зашагал, отмеряя длинными ногами, как ходулями, а Алешка за ним поспешил, спотыкаясь и падая на руки. В заготконторе вторая дверь по коридору направо с надписью:
     "Помещается политком Синицын!"
     Вошли. Очкастый зажег жирник, сел на табурет, широко разбросав ноги, а Алешке под нос потихонечку сунул горшок с пареной пшеницей и в полбутылке подсолнечное масло. Глядел, как двигались Алешкины скулы и на щеках его вспухали и бегали желваки. Потом встал и взял горшок. Алешка уцепился бородавчатыми пальцами за края. Всхлипнул, тряся головой.
     - Жалко тебе, жадюга?!
     - Не жалко, дурья твоя голова, а облопаешься, издохнешь!
    x x x
     На другой день во двор заготконторы с рассветом пришел Алешка. Сидел на поломанных порожках, ляская зубами, и до восхода солнца ждал, пока скрипнет дверь с надписью "Помещается политком Синицын!" и на пороге покажется очкастый.
     Солнце перевалило через кирпичные сараи, когда встал очкастый. Вышел он на крыльцо и носом закрутил.
     - От тебя воняет, Алешка?
     - Я исть хочу...- буркнул Алешка и глянул на очки снизу вверх.
     - Сейчас мы сварим каши, но... от тебя, Алеша Попович, все-таки воняет.
     Алешка сказал просто и деловито:
     - Меня Макарчиха убивала, а теперь жарко, и в голове черви завелись...
     Очкастый побледнел и переспросил:
     - У тебя черви?
     - В голове!.. Грызут дюже...
     Алешка снял с головы перепревший от крови пук конопли, а очкастый заглянул в круглую гноящуюся рану на Алешкиной голове. Увидел, как из сукровицы острые головки кажут белые черви, и застонал, через крыльцо перегнувшись.
     Алешка осмелел и сказал;
     - Ты вот чего... ты мне их повыковыряй палочкой, а в дыру керосину налей... Подохнут черви с керосину-то?
     Очкастый заостренной палочкой выковыривал из раны склизких червяков, а Алешка скулил и перебирал ногами. С этих пор и установилась промеж них дружба. Каждый день приползал в заготконтору Алешка, жрал толокно из чашки, хлебал масло, ел много и жадно и всегда беспокойно ощущал на себе пытливо-ласковый взгляд. x x x
     За прогоном, за зеленой стеной шуршащих будыльев кукурузы отцвело жито. Колос вспух и налился ядреным молочным зерном. Каждый день мимо хлебов гонял Алешка в степь пасти заготконторских лошадей. Не треножа, пускал их по полынистым отножинам, по ковылю, седому и вихрастому, а сам заходил в хлеб. Рослые стебли жита радушно жались, давали место, и Алешка ложился осторожненько, стараясь не толочь хлеб. Лежа на спине, растирал в ладонях колос и ел до тошноты зерно, мягкое и пахучее, налитое незатвердевшим белым молоком.
     Как-то пригнал Алешка лошадей в степь. Долго бочился, захаживал вокруг норовистой и брыкучей кобыленки, хотел репьи выбрать из гривы и счистить с кожи присохшую коросту. Щерила почернелые зубы кобыла, норовила куснуть или накинуть задом. Алеша изловчился-таки - цап ее за хвост, а тут сзади голос:
     - Эй, Алешка!.. Будя тебе лодырничать. Наймайся ко мне в помочь?! Буду держать за харч, ну, обувку там какую справлю.
     Выпустил Алешка кобылий хвост, оглянулся. Стоит неподалеку хуторской богатей Иван Алексеев, смотрит на Алешку улыбчиво.
     - Пойдешь в работники, сказывай? Харч у меня, как полагается, настоященский... Молочишко есть и все такое прочее...
     Не подумал Алешка, обрадовался работе и хлебу, иапрямки брякнул:
     - Пойду, Иван Алексеев.
     - Ну, являйся с пожитками к вечеру! - И пошел Иван Алексеев, мелькая слинявшей рубахой по кукурузе.
     Голому одеться - только подпоясаться. Ни роду у Алешки, ни племени. Именья - одни каменья, а хату и подворье еще до смерти мать пораспродала соседям: хату - за девять пригоршней муки, базы - за пшено, леваду Макарчиха купила за корчажку молока. Только и добра у Алешки - зипун отцовский да материны валенки приношенные. Табун пришел с попаса, а Алешка к Ивану Алексееву во двор. Возле стряпки расстелила хозяйка рядно, сели семейно на земле, вечеряют. В ноздри Алешке так и ширнуло духом вареной баранины. Проглотил слюну, стал около, картузишко комкая, а в мыслях: "Хучь бы посадила вечерять хозяйка..." Не тут-то было. Рвет и мечет баба, чугунами гремит:
     - Ишо дармоеда привел! Он слопает больше, чем наработает. Провожай его, Алексеевич, с богом! Не нужен по теперешним временам!
     - Молчи, баба! Есть две отвертки - знай посапливай! - Это сам Иван Алексеев, бороду рукавом вытирая.
     На том разговор и кончился.
     Не впервой Алешке работать. В отца пошел - въедливый на работу, с семи лет погонычем был, хвосты быкам накручивал.
     Дня три пожил - освоился, на мельницу с хозяйской снохой съездил, на покосе сено копнил. Ночевать устроился под навесом сарая. В первую же ночь пришел под навес хозяин, сказал, вонюче отрыгивая луком:
     - Ежели ты, сучье вымя, затеешься тут курить, го- лову саморучно с вязов сверну! Чтоб ни-ни!
     - Я, дяденька, не займаюсь.
     - Ну, гляди!..
     Ушел, а Алешке не спится. И на вторую ночь - тоже. От работы полевой гудут ноги и pуки, в спине кол болячкой растопырился и сон нейдет. На третий день - спозаранку - прибежал в контору. Очкастый умывался на крыльце, кряхтя и фыркая.
     - Ты где запропал, Алексей?
     - В работники нанялся.
     - К кому?
     - К Ивану Алексееву, на краю живет.
     - Ну, браток, надбеги вечерком. Потолкуем насчет этого.
     Вечером напоил Алешка скотину, пришел в контору. Очкастый в книгах копается.
     - Ты грамоте знаешь, Алексей?
     - В приходском учился. Себя расписываю.
     - Пойдем со мною!
     Пошли по коридору. В конце на дверях мелом написано - раскумекал Алешка: "Клуб РКСМ". Чудно и непонятно. Вошел очкастый, Алешка, робе- следом. В комнатушке портреты, флаг красный, слинявший, и ребята кое-какие, знакомые. Книжку читают вслух, покосились на скрип двери и опять слегли над столом, слушают. Прислушался и Алешка. Читали о том, как должны нанимать хозяева работников, и еще про многое разное читали. Пришел Алешка из клуба в полночь. Долго ворочался на рваной дерюжке. До самой зари настырно заглядывал ему в глаза кособокий месяц. x x x
     Говорил Алешке Иван Алексеев:
     - Ты смотри у меня, сукин сын, чтоб работа горела у тебя в руках!.. Чуть замечу, что раззяву ловишь,в один момент сгоню со двора!.. Иди, издыхай на улице!..
     Алешка и на покос, и на молотьбу, и скотину убирает, а Иван Алексеев руки за махровитый кушачок засунет, знай похаживает с ухмылочкой по двору.
     Подозвал его сосед как-то в праздник:
     - Здорово живешь, Иван Алексеев!
     - Слава богу.
     - Совесть-то всю растерял?
     - Что такое?
     - А то, что не дело ты строишь... Лешка у тебя ровно лошадюка ворочает... Надорвешь парнишку. Греха на душу возьмешь!..
     - Смотрел бы ты, сосед, за своим добром, на чужой баз глаза нечего пучить, а в обчем, убирайся под разэтакую мать!.. - Повернулся к соседу спиною, зашагал степенно и враскачку, а за угол сарая завернул - бороду зажал промеж зубов ядреных и желтых, выругался матерно и злобу глухую на соседа до поры до времени припрятал на самое донышко своего нутра.
     С той поры мстил безлошадному бедняку соседу: загонял коровенку со своего жнивья, держал ее привязанной и некормленой по двое суток, а на Алешку еще больше работы навалил и за каждую пустяковину бил дурным боем.
     Пожаловаться хотел Алешка очкастому, но боялся, что, узнав, прогонит его Иван Алексеев. Молчал. Ночами, короткими и душными, под навесом сарая мочил подушку горечью слез, а вечерами всегда, как только пригонял с водопоя скотину, через гумно, крадучись и припадая к плетням, бежал в клуб. Каждый день встречался с очкастым. Улыбался тот, глядя на Алешку поверх тусклых очков, и по спине похлопывал. В воскресенье пришел Алешка в клуб засветло. В комнатушке народу густо, у всех винтовки, а у очкастого на поясе кобура с ремнем витым и блестящая штука, на бутылку похожая.
     Увидал Алешку, подошел, улыбаясь.
     - Банда в наш округ вступила, Алексей. Как только займут станицу - ты к нам, клуб защищать!
     Хотел расспросить Алешка, как и что, но больно народу много, не посмел. На другой день утром маслом косилочным смазывал Алешка косилку. Глянул к стряпке - из дверей хозяин идет. Захолонуло у Алешки в середке: брови у хозяина настобурченные, идет и бороду дергает. Как будто и неуправки нет ни в чем, а побаивается хозяина Алешка, больно уж лют он на расправу. Подошел к косилке:
     - Ты где бываешь ночьми, гаденыш?
     Молчит Алешка. Банка с маслом косилочным в паль- цах у него подрагивает.
     - Где бываешь, говорю?!
     - В клубе... ,
     - А-а-а... в клубе? А этого ты не пробовал, так твою мать?!
     Кулак у хозяина весь желтой щетиной порос и тяжел, как гиря. Стукнул Алешку по затылку, а у того в ноги подвернулись, упал грудью на косилочные крылья, из глаз, словно просяная рушка, искры посыпались.
     - Малость отвыкнешь шляться!.. А нет, так убирайся со двора к чертовой матери, чтоб и духом твоим не воняло тут! - Запрягая в косилку коней, гремел хозяин: - Христа ради взял его, а он будет с сукиными сынами якшаться, а опосля придет другая власть и будут за тебя, за гада, турсучить!.. Ну, только направься туда, я тебе вложу памятку!..
     У Алешки зубы редкие и большие, и сердце у Алешки простецкое, сроду ни на кого не серчал. Бывало, говорила ему мать:
     - Ох, Ленька, пропадешь ты, коли помру я. Цыпляты тебя навозом загребут! И в кого ты такой уродился? Отца твово через его ухватку и устукали на шахтах... Кажной дыре был гвоздь... А тебя сейчас ребятишки клюют, а посля и вовсе из битых не вылезешь...
     Доброе Алешкино сердце, ему ли на хозяина злобиться, коли тот кусок ему дал? Встал Алешка, передохнул малость, а хозяин опять присучивается бить - за то, что, когда упал на косилку, масло разлил. Коекак вечера дождался Алешка, лег под дерюгу и голову подушкой накрыл...
     Проснулся Алешка перед зарею. По проулку зацокали лошадиные копыта и, смолкли у ворот. Звякнуло кольцо у калитки. Шаги и стук в окно.
     - Хозяин!.. - тихо так, вполголоса.
     Прислушался Алешка: рыпнула дверь, на крыльцо вышел Иван Алексеев. Долго и глухо гутарили промеж себя.
     - Лошадей бы трошки подкормить...- доплыло до сарая.
     Алешка приподнял голову, увидал, как двое в шинелях ввели во двор оседланных лошадей и привязали к крыльцу. Хозяин с одним из них направился к гумну.
     Проходя мимо сарая, заглянул под навес, спросил поти- хоньку:
     - Ты спишь, Алешка?
     Притаился Алексей, носом пустил сдержанный храп, а сам прислушался, приподымая голову.
     - Парнишка живет у меня... Ненадежный...
     Минут через пять скрипнула гуменная калитка, хозяин пронес беремя сена; следом шел чужой, звякая шашкой и путаясь в полах шинели. Голос услыхал Алешка сипло-придушенный:
     - Пулеметы есть у них?
     - Откедова!.. Два взвода красных стоит во дворе конторы... И все... Ну, там политком еще, весовщики...
     - Завтра в полночь приедем на гости... в Казенном лесу все... Перережем, ежели врасплох...
     Около крыльца заржала лошадь, второй в шинели крикнул злобно:
     - Тю, проклятая!..
     Звук удара и топот танцующих копыт.
     Перед рассветом, в редеющей темноте, со двора Ивана Алексеева выехали двое конных и крупной рысью поскакали по дороге к Казенному лесу, x x x
     Утром, за завтраком почти не ел Алешка, сидел, не подымая глаз. Покосился хозяин подозрительно.
     - Ты что не лопаешь?
     - Голова болит.
     Насилу дождался, пока кончится завтрак. Крадучись, прошел на гумно, перемахнул через плетень и - рысью в контору. Ветром ворвался в комнату политкома Синицына, хлопнул дверью и стал у порога, придерживая руками барабанящее сердце.
     - Откуда ты сорвался, Алешка?
     Путаясь, рассказал Алешка про ночных гостей, про обрывки слышанного разговора. Очкастый выслушал, не проронив ни одного слова, потом встал, кинул Алешке ласково:
     - Посиди тут...- и вышел.
     С полчаса просидел Алешка в комнате очкастого. На окне сердито гудела оса, по полу шевелились пряди солнечного света. Услышав во дворе голоса, глянул в окно Алешка. У крыльца стояли: очкастый с двумя красноармейцами, а в средине хозяин Иван Алексеев. Борода у него тряслась и прыгали губы:
     - По злобе наговорено вам...
     - А вот увидим!..
     Таким еще не видел Алешка очкастого: слились на переносице брови, из-под очков жестоко блестели глаза. Отомкнул дверь в кирпичном сарае, стал сбоку и к Ивану Алексееву строго так:
     - Заходи!..
     Пригибаясь, шагнул в сарай Алешкин хозяин. Хлопнула дверь за ним. x x x
     - Ну вот гляди: так и так, потом раз, два, и гильза выбрасывается. Вот сюда вставляется обойма...
     Лязгает винтовочный затвор под рукою очкастого, смотрит он на Алешку поверх очков и улыбается.
     Вечером дегтярной лужей застыла над станицей темнота. На площади возле церковной ограды цепью легли красноармейцы. Рядом с очкастым - Алешка. У винтовки Алешкиной пахучий ремень и от росы вечерней потное ложе...
     В полночь на краю станицы, возле кладбища, забрехала собака, потом другая, и сразу волной ударил в уши дробный грохот копыт. Очкастый привстал на одно колено, целясь в конец улицы, крикнул:
     - Ро-о-та... пли!..
     Га-а-ах! Tax! Tax! Tax!..
     За оградой вспугнутое эхо скороговоркой забормотало: ах-ах-ах!..
     Раз и два двинул затвором Алешка, выбросил гильзу и снова услышал хриплое: "Рота, пли!"
     В конце широкой улицы - ругань, выстрелы, лошадиный визг. Прислушался Алешка - над головой тягуче-нудное: тю-ю-уть!..
     Спустя минуту другая пуля чмокнулась в ограду на аршин повыше Алешкиной головы, облила его брызгами кирпича. В конце улицы редкие огоньки выстрелов и беспорядочный удаляющийся грохот лошадиных копыт.
     Очкастый пружинисто вскочил на ноги, крикнул:
     - За мной!..
     Бежали. У Алешки во рту горечь и сушь, сердце не умещается в груди. В конце улицы очкастый, споткнувшись об убитую лошадь, упал. Алешка, бежавший рядом с ним, видал, как двое впереди них прыгнули через плетень и побежали по двору. Хлопнула дверь. Громыхнула щеколда.
     - Вот они! Двое забегли в хату!..- крикнул Алешка.
     Очкастый, хромая на ушибленную ногу, поравнялся с Алешкой. Двор оцепили. Красноармейцы густо легли за кладбищенской огорожей, по саду за кустами влажной смородины; жались в канаве. Из хаты, из окон, заложенных подушками, сначала стреляли, в промежутки между хлопающими выстрелами слышалось хриплое матюканье и захлебывающиеся голоса, потом все смолкло.
     Очкастый и Алешка лежали рядом. Перед рассветом, когда сырая темнота, клубясь, поползла но саду, очкастый, не подымая головы, крикнул:
     - Эй, вы там, сдавайтесь! А то гранату кинем!
     Из хаты два выстрела. Очкастый взмахнул рукой:
     - По окнам, пли!
     Сухой, отчетливый залп. Еще и еще. Прячась за толстыми саманными стенами, те двое стреляли редко, перебегая от окна к окну.
     - Алешка, ты меньше меня ростом, ползи по канаве до сарая, кинешь гранату в дверь... Иначе мы не скоро возьмем их... Вот это кольцо сдернешь и кидай, но медли, а то убьет!..
     Отвязал очкастый от пояса похожую на бутылку штуку. Алешке передал. Изгибаясь и припадая к влажной земле, полз Алешка; сверху, над канавой, пули косили бурьян, поливали его знобкой росою. Дополз до сарая, сдернул кольцо, нацелился в дверь, но дверь скрипнула, дрогнула, распахнулась... Через порог шагнули двое; передний на руках держал девчонку лет четырех, в предутренних сумерках четко белела рубашонка холстинная, у второго изорванные казачьи шаровары заливала кровь; стоял он, голову свесив набок, цепляясь за дверной косяк.
     - Сдаемся! Не стрелять! Дите убьете?
     Увидал Алешка, как из хаты к порогу метнулась женщина, собой заслонила девочку, с криком заламывая руки; назад оглянулся - очкастый привстал нко- лени, а сам белее мела; по сторонам глянул.
     Понял Алешка, что ему надо делать. Зубы у Алешки большие и редкие, а у кого зубы редкие, у того и сердце мягкое. Так говорила, бывало, Алешкина мать. На гранату блестящую, на бутылку похожую, лег он животом, лицо ладонями закрыл...
     Но очкастый метнулся к Алешке, пинком ноги отбросил его, с перекошенным ртом мгновенно ухватил гранату, швырнул ее в сторону. Через секунду над садом всплеснулся огненный столб, услышал Алешка грохочущий гул, стонущий крик очкастого и почувствован, как что-то вонюче-серное опалило ему грудь, а на глаза навалилась густая колкая пелена. x x x
     Когда очнулся Алешка, увидал над собою зеленое - от бессонных ночей - лицо очкастого.
     Попробовал Алешка приподнять голову, но грудь обожгло болью, застонал, засмеялся.
     - Я живой... не помер...
     - И не помрешь, Леня!.. Тебе помирать теперь нельзя. Вот гляди!..
     В руке очкастого билет с номером, поднес к Алешкиным глазам, читает:
     - Член РКСМ, Попов Алексеи... Понял, Алешка?.. На полвершка от сердца попал тебе осколок гранаты... А теперь мы тебя вылечили, пускай твое сердце еще постучит - на пользу рабоче-крестьянской власти.
     Жмет очкастый руку Алешке, а Алешка под тусклыми, запотевшими очками увидал то, чего никогда раньше не видал: две небольшие серебристые слезинки и кривую, дрожащую улыбку. 1925

  • Просмотры: 4010