Сказка о Золотом Петушке The Golden Cockerel
Негде, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Жил-был славный царь Дадон.
С молоду был грозен он
И соседям то и дело
Наносил обиды смело;
In country far, and days long gone, 
There lived a famous Tsar — Dadon. 
When young, his strength was held in awe 
By all his neighbours: he made war 
Whenever he declared it right. 
Но под старость захотел
Отдохнуть от ратных дел
И покой себе устроить.
Тут соседи беспокоить
Стали старого царя,
Страшный вред ему творя.
Чтоб концы своих владений
Охранять от нападений,
Должен был он содержать
Многочисленную рать.
With age, he grew less keen to fight, 
Desiring his deserved peace: Struggle should stop; war’s clamour cease. His down-trod neighbours saw their chance, 
And armed with dagger, sword and lance, 
Attacked his frontiers at will, 
Making the old Tsar maintain still 
An army of twelve thousand men, 
With horses, weaponry, and then 
Appoint highly-paid generals 
To guard the kingdom’s threatened walls.
Воеводы не дремали,
Но никак не успевали:
Ждут, бывало, с юга, глядь, 
Ан с востока лезет рать.
Справят здесь, — лихие гости
Идут от моря. Со злости
Инда плакал царь Дадон,
Инда забывал и сон.
Что и жизнь в такой тревоге!
But, when they watched the west, ’twas sure 
The eastern border, less secure 
Would be where hostile troops appeared, 
The danger greatest where least feared. 
Eastward the generals sally forth, 
Only to find that now the north 
Border is where the danger lies. 
Tormented thus, Tsar Dadon cries 
Hot tears of rage. He cannot sleep. 
O’er land foes stream; then from the deep. 
What is life worth, when so assailed?
Вот он с просьбой о подмоге
Обратился к мудрецу,
Звездочёту и скопцу.
Шлёт за ним гонца с поклоном.
Вот мудрец перед Дадоном
Стал и вынул из мешка
Золотого петушка.
«Посади ты эту птицу, —
Молвил он царю, — на спицу;
Петушок мой золотой
Будет верный сторож твой:
Коль кругом всё будет мирно,
Так сидеть он будет смирно;
Но лишь чуть со стороны
Ожидать тебе войны,
Иль набега силы бранной,
Иль другой беды незваной,
Вмиг тогда мой петушок
Приподымет гребешок,
Закричит и встрепенётся
И в то место обернётся».
Царь скопца благодарит,
Горы золота сулит.
«За такое одолженье, —
Говорит он в восхищенье, —
Волю первую твою
Я исполню, как мою».
So, desperate, Dadon availed 
Himself of magic, turning to 
A sorcerer (and eunuch, too), 
Interpreter of omens, stars, 
Bird-flights, and such particulars. 
The courtier, sent to call the sage, 
Implied there’d be a handsome wage. 
Arrived at court, the wise old man 
Disclosed with confidence his plan: 
The golden cockerel he drew 
Out from his bag by magic knew 
Who would attack, and when, and where, 
Enabling generals to prepare. 
«Just watch and listen», said the sage. 
Dadon responded: «I engage, 
«If this be so, to grant as fee 
«Whatever you request of me.» 
«So, set the cock, as weather-vane 
«Upon the highest spire. Remain 
«Watchful, attentive; he will show 
«You when to arm, and where to go. 
«Superior intelligence 
«Will always be the best defence.» 
Петушок с высокой спицы
Стал стеречь его границы.
Чуть опасность где видна,
Верный сторож как со сна
Шевельнётся, встрепенётся,
К той сторонке обернётся
И кричит: «Кири-ку-ку.
Царствуй, лежа на боку!»
И соседи присмирели,
Воевать уже не смели:
Таковой им царь Дадон
Дал отпор со всех сторон!
And so it proves: whenever threats 
Appear, the faithful sentry sets 
His crimson crest in that direction 
Whence comes th’incipient insurrection. 
«Kiri-ku-ku», he cries, «Hear me, 
«And rule long years, from worry free.» 
Discovered once, and caused to flee, 
Then thrice more routed, th’enemy 
Lose heart, respect again the will 
Of Tsar Dadon, their master still. 
Год, другой проходит мирно;
Петушок сидит всё смирно.
Вот однажды царь Дадон
Страшным шумом пробуждён:
«Царь ты наш! отец народа! —
Возглашает воевода, —
Государь! проснись! беда!»
«Что такое, господа? —
Говорит Дадон, зевая: —
А?.. Кто там?.. беда какая?»
Воевода говорит:
«Петушок опять кричит;
Страх и шум во всей столице».
A year so passes, then one more. 
Dadon expects another score. 
One dawn however, courtiers wake 
The Tsar, pale-faced, with hearts a-quake: 
«The cockerel, Lord, calls you to arms. 
«Protect us, holy Tsar, from harms.» 
Dadon, half-sleeping, asks: «What? What? 
«Have you your manners quite forgot?» 
«Forgive us, but the cock», they say, 
«Is adamant, brooks no delay. 
«The people panic. Only you 
«Can their else-mut’nous fears subdue.» 
Царь к окошку, — ан на спице,
Видит, бьётся петушок,
Обратившись на восток.
Медлить нечего: «Скорее!
Люди, на конь! Эй, живее!»
Царь к востоку войско шлёт,
Старший сын его ведёт.
Петушок угомонился,
Шум утих, и царь забылся.
Вот проходит восемь дней,
А от войска нет вестей;
Было ль, не было ль сраженья, —
Нет Дадону донесенья.
Rousing himself, old Tsar Dadon 
Declares he’ll send his elder son 
Southward, whose army shall repel 
The foe which that true cockerel 
Has there disclosed. «Now back to bed| 
«The enemy’s as good as dead.» 
The Tsar proclaims, «I too retire. 
«Fear not. My spy’s still on his spire.» Wars oft entail a news black-out: 
Was there a victory? Or rout? 
Who has prevailed? How stands the score 
Of dead? And were ours less or more 
Than theirs? No word for seven days 
The Court’s disquietude allays.
Петушок кричит опять.
Кличет царь другую рать;
Сына он теперь меньшого
Шлёт на выручку большого;
Петушок опять утих.
Снова вести нет от них!
Снова восемь дней проходят;
Люди в страхе дни проводят;
Then, on the eighth, the cockerel’s 
Loud cry the peace again dispels. 
This time his crimson comb points north. 
Dadon ordains to sally forth 
His younger son, leading a force, 
So rich in armour, men and horse, 
That no known foe could fail to yield, 
Such weapons Dadon’s troops now wield. They march; are gone. Silence profound 
Envelops them, as though the ground 
Had opened, as it did in truth, 
To swallow up all Hamlin’s youth 
When its authorities displayed 
Indiff’rence to a promise made. 
Петушок кричит опять,
Царь скликает третью рать
И ведёт её к востоку, —
Сам не зная, быть ли проку.
Войска идут день и ночь;
Им становится невмочь.
Ни побоища, ни стана,
Ни надгробного кургана
Не встречает царь Дадон.
«Что за чудо?» — мыслит он.
Ill omen! For another week 
The golden cock’s sharp close-clamped beak 
Swings slowly round, clock-wise; and then 
Swings just as slowly back again. 
But, when the eighth day dawns, the bird 
Crows the alarm. Grim-faced, a third 
Army the Tsar himself leads out. 
Ahead, a solitary scout, 
Follows the blood-red setting sun. 
Dadon’s last campaign has begun. 
Long nights and days the soldiers march: 
Frost cramps their feet; then hot winds parch 
Their throats. They seek, but find no trace 
Of battles, of the bloody chase 
Of fugitives, of funeral mounds. 
No rallying cries, no trumpet’s sounds 
Waft to the ears of Tsar Dadon, 
As puzzled, tired, he trudges on. 
Вот осьмой уж день проходит,
Войско в горы царь приводит
И промеж высоких гор
Видит шёлковый шатёр.
Всё в безмолвии чудесном
Вкруг шатра; в ущелье тесном
Рать побитая лежит.
Царь Дадон к шатру спешит…
Что за страшная картина!
Перед ним его два сына
Без шеломов и без лат
Оба мёртвые лежат,
Меч вонзивши друг во друга.
Бродят кони их средь луга,
По притоптанной траве,
По кровавой мураве…
Just when he’s topped a mountain pass, 
Descending valley-ward,… alas! 
What frightful vision lies before 
Him: scattered round a silken tent 
Lie those two armies Dadon sent 
In his defence. Now all are dead; 
And his two sons, unhelmeted, 
Hold swords plunged in each other’s breast, 
Hatred in four glazed eyes expressed. 
Царь завыл: «Ох дети, дети!
Горе мне! попались в сети
Оба наши сокола!
Горе! смерть моя пришла».
Все завыли за Дадоном,
Застонала тяжким стоном
Глубь долин, и сердце гор
Потряслося. Вдруг шатёр
Распахнулся… и девица,
Шамаханская царица,
Вся сияя как заря,
Тихо встретила царя.
Как пред солнцем птица ночи,
Царь умолк, ей глядя в очи,
И забыл он перед ней
Смерть обоих сыновей.
Oh, my dear children! Who has snared 
My falcons? What magician dared 
Villainy in their hearts to stir, 
To make of each a murderer? 
His soldiers raise such grievous groan 
It seems the very mountains moan. But then the curtains of the tent 
Are flung aside. The hands that rent 
Them, diamond-ringed and braceleted, 
The stately figure, noble head, 
Royalty’s redolence express.. 
A Shamakhanskaya Princess 
She is, who sees Dadon, and smiles. 
Her beck’ning finger so beguiles 
Him that, bewitched, his sons forgot 
The Tsar accepts his destined lot: 
Her rule, indeed her domination.
И она перед Дадоном
Улыбнулась — и с поклоном
Его за руку взяла
И в шатёр свой увела.
Там за стол его сажала,
Всяким яством угощала;
Уложила отдыхать
На парчовую кровать.
И потом, неделю ровно,
Покорясь ей безусловно,
Околдован, восхищён,
Пировал у ней Дадон
He walks, surrendering his nation, 
Into the silken-wall’ed tent, 
Wherein his next eight nights are spent 
In (who can doubt?) those rites of passion 
To detail which is out of fashion, 
Feasting ‘tween-times on everything 
Our chefs declare «fit for a king». 
Наконец и в путь обратный
Со своею силой ратной
И с девицей молодой
Царь отправился домой.
Перед ним молва бежала,
Быль и небыль разглашала.
Под столицей, близ ворот,
С шумом встретил их народ, 
Все бегут за колесницей,
За Дадоном и царицей;
Всех приветствует Дадон…
At last begins the homeward course. 
The maiden, mounted on his horse, 
Caresses the still-love-sick Tsar. 
The soldiers grumble; yet they are 
Eager to tell their waiting friends 
(With what imagination lends 
Their memories) fantastic stuff 
And nonsense. Sure, they’ve seen enough! Rumours have reached the capital 
Before them. At its drawbridge, all 
The people wait in trepidation 
To see the ruler of the nation 
Approaching with his new consort, 
Of whom men variously report 
She is a witch, a whore, a queen. 
Never before have such things been. 
Вдруг в толпе увидел он,
В сарачинской шапке белой,
Весь как лебедь поседелый,
Старый друг его, скопец.
«А, здорово, мой отец, —
Молвил царь ему, — что скажешь?
Подь поближе! Что прикажешь?»
They greet their Tsar. His grave salute 
Befits his rank; but his acute 
Eye has detected in the crowd 
That eunuch-sage whose cockerel’s loud 
Uproar had saved the threatened state. 
«Approach, old man,» Dadon invites, 
«I grant whatever gift requites 
«You for your golden cockerel 
«Whose sentry-duty served so well.» 
— Царь! — ответствует мудрец, —
Разочтёмся наконец.
Помнишь? за мою услугу
Обещался мне, как другу,
Волю первую мою
Ты исполнить, как свою.
Подари ж ты мне девицу,
Шамаханскую царицу. —
Крайне царь был изумлён.
«Что ты? — старцу молвил он, —
Или бес в тебя вернулся,
Или ты с ума рехнулся?
Что ты в голову забрал?
Я, конечно, обещал,
Но всему же есть граница.
И зачем тебе девица?
Полно, знаешь ли кто я?
Попроси ты от меня
Хоть казну, хоть чин боярской,
Хоть коня с конюшни царской,
Хоть пол-царства моего».
«I just desire», the wizard says, 
«The Shamakhanskaya Princess. 
«Come now, my lady, we must leave». 
Th’astonished Tsar cannot believe 
His ears. «What? what? Take my princess? 
«And you a eunuch! I confess 
«I never heard a better joke. 
«But seriously, when I spoke 
«Of paying you right handsomely 
«I also meant in reason. See, 
«I’ll give you half my treasury; 
«A lordship; and, if lechery 
«Indeed attracts you, all the whores 
«Whom you can satisfy». 
— Не хочу я ничего!
Подари ты мне девицу,
Шамаханскую царицу, —
Говорит мудрец в ответ.
Плюнул царь: «Так лих же: нет!
Ничего ты не получишь.
Сам себя ты, грешник, мучишь;
Убирайся, цел пока;
Оттащите старика!»
Старичок хотел заспорить,
Но с иным накладно вздорить;
Царь хватил его жезлом
По лбу; тот упал ничком,
Да и дух вон. — Вся столица
Содрогнулась, а девица —
Хи-хи-хи! да ха-ха-ха!
Не боится, знать, греха.
With force 
The wizard answers: «Satisfied 
«I’ll be only with her as bride. 
«Give me the Shamakhan Princess. 
«I’ll be content with nothing less.»
«Take nothing then,» Tsar Dadon said. 
His sword-swipe smote the old man dead. 
The crowd was dumbstruck; but the maid, 
By this aggression undismayed, 
Burst out in laughter, peal on peal, 
As though by laughing to reveal 
Her full involvement in the plan 
To trick and then destroy a man. 
Царь, хоть был встревожен сильно,
Усмехнулся ей умильно.
Вот — въезжает в город он…
Вдруг раздался лёгкой звон,
И в глазах у всей столицы
Петушок спорхнул со спицы,
К колеснице полетел
И царю на темя сел,
Встрепенулся, клюнул в темя
И взвился… и в то же время
С колесницы пал Дадон —
Охнул раз, — и умер он.
А царица вдруг пропала,
Будто вовсе не бывало.
Сказка ложь, да в ней намёк!
Добрым молодцам урок.
The Tsar, though startled, deigns to smile. 
Then on, along the Royal Mile. The crowd begins a careful cheer, 
Until a whir of wings they hear 
And see a bird with lance-like beak, 
A golden bird, with feathers sleek, 
Dive at the Tsar, piercing his head. 
Dadon groans once, falls, and is dead. 

Where’s she who was to be his queen? 
Vanished, as though she’d never been. 

The story’s false; but in it lies 
Some truth, seen but by inward eyes.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *