Хржановский: Бабий Яр – проклятое место. И важнейшая задача проекта – снять это проклятие

Хржановский: Четыре фильма "Дау" в РФ были запрещены с формулировкой "пропаганда порнографии"
Ландау – абсолютный гений

Илья, добрый вечер.

Об этом сообщает Редакция news

– Добрый вечер, Дмитрий.

Рад слышать. Я знаю, что в детстве вы хотели стать маршалом. Почему маршалом? Почему не генералиссимусом, например?

– Я как раз хотел стать генералиссимусом, потому что любил книжку про Суворова. Он был генералиссимусом как раз.

Леонтий Раковский "Генералиссимус Суворов" книжка называлась.

– Совершенно верно. Ну потому что это – история борьбы, он возглавлял борьбу за что-то. И мне казалось, что это очень важно. И мы все выросли во время, когда военные действия были важным и героическим аспектом. Ещё очень любил военную форму. Мне она нравилась как объектная вещь. В какой-то момент у меня даже была довольно интересная коллекция всяких погон и так далее.

Вы стали своеобразным генералиссимусом, только в кино. Логично?

– Ну, как каждый режиссёр. Он является генералиссимусом на своём проекте, особенно если этот проект авторский, а не продюсерский.

Вы учились на факультете живописи в Боннской академии художеств.

– Да, в Высшей школе искусств в Бонне я учился на факультете живописи. И причём у нас было место, связанное с антропософией, есть такое направление. Рудольф Штайнер. Философское направление, которое в том числе занималось и живописью, и всеми видами искусств.

Вы рисовали?

– Я рисовал 11 лет, занимался изобразительным искусством, понимая, что это территория очень важная, но с какого-то момента мне стало ясно, что это не моя стезя. И лет с 13 я хотел заниматься уже режиссурой, но театральной.

А что рисовали? Холст, масло, графика – что?

– Все. Все было. Вначале была гуашь, потому что все занимались гуашью, потом темпера, масло, графика. Полное образование, 10 лет художественной школы. Потом – год академии, это было в Германии. Я оттуда решил бежать в Москву, потому что это был 1992–1993 год, и казалось, что в Москве намного интереснее, больше энергии.

У вас есть стоящие работы? Я имею в виду, интересные с точки зрения живописи.

– Честно говоря, я на них не смотрю, они где-то складированы. Они были неплохие. Я был способный в этом отношении, но язык этот был не мой.

Станете великим кинорежиссёром – а вы на пути к этому, – и ваши картины будут стоить дорого. Готовьтесь.

– Ну если это с материальной точки зрения, то мы живем в таком мире, где сейчас вообще не понятно, что будет чего стоить и что такое деньги, и вообще, что будет происходить с изобразительным искусством и с его формами, и с кино. Это никому не ясно. Мы же сейчас каждый день живем в кино. Каждый человек стал режиссёром, оператором, актёром. Потому что все живут в Zoom.

Сам себе режиссёр.

– Да.

Вы закончили режиссёрский факультет ВГИКа, мастерскую Марлена Хуциева. Скажите, чему главному научил вас Хуциев?

– Держать удар – вот главное, чему научил Хуциев. Потому что он был режиссёр такой, поэтический. Он дал нам первое задание сделать раскадровку к одной из глав "Евгения Онегина". Он больше любил стихи, а стихи – с одной стороны, вещь абстрактная, а с другой – очень конкретная. И вот как можно рассказывать историю? А в кино всё-таки мы всегда рассказываем историю, раскадровка – это способ рассказа истории. А он брал стихи для этого.

Но Хуциев ещё приучил меня и многих моих коллег, которые у него учились (он был выдающимся учителем, многие режиссёры российского кино – это ученики Хуциева) – он учил не отступать, если у тебя что-то, так сказать, не доделано. Он был абсолютным перфекционистом и учил этому перфекционизму. То есть ты пока не доделал, не добился своего, не должен отступать. И какие бы ни были вокруг обстоятельства, ты должен упереться и сделать так, как ты придумал и задумал. И эту школу он мне дал. Он был такой человек – Марлен Мартынович Хуциев… Я его обожал с детства, потому что мы жили с ним на одной лестничной площадке.

Так.

– И я лет в 13-14 был абсолютно на нём помешан. Я мог ходить по квартире, мне очень нравилось повторять его имя, отчество и фамилию. Я говорил: "Марлен Мартынович Хуциев. Марлен Мартынович Хуциев". И мне это давало какую-то энергию. Я мечтал у него учиться. А родители мои были против, потому что хотели, чтобы я был художником, и точно не хотели, чтобы я поступал во ВГИК и шел в эту профессию и жизнь режиссёрскую.

Это жизнь тяжелая и очень специфическая, особенно в советское время. Мой папа – режиссёр-мультипликатор, который годами не работал, потому что его фильмы запрещали. Это был единственный случай в мультипликации, кстати. Изобразительное искусство казалось каким-то миром более стабильным и более спокойным, художественным миром, а я хотел быть режиссёром. И Хуциев тоже меня отговаривал по просьбе моих родителей от поступления во ВГИК. Поэтому, собственно, я оказался в академии художеств. То есть я пошел в сторону изобразительного искусства, но дальше уже был выбор: поступать в Берлине в киноакадемию, куда я, собственно, стал поступать, и вдруг я узнал, что в этом году набирает Хуциев. И я вернулся в Москву, к ужасу всех друзей и знакомых моих родителей и их самих (потому что время было нехорошее, голодное), и поступал к Хуциеву. И поступил, набрав больше всех баллов. И у него проучился.

Я с ним с какого-то момента стал ссориться, потому что он меня сначала учил какому-то перфекционизму... Тут же тонкая грань: упрямство и перфекционизм. В какой-то момент у меня с ним стали возникать конфликты. Раз я ему говорю: "Марлен Мартынович, вы неправы". А он мне: "Илья, запомни: я прав даже в своей неправоте". Такая у него была формулировка. И сейчас я должен сказать, что он был прав даже в этой своей неправоте.

Вы теперь больше художник или режиссёр?

– Я, конечно, режиссёр, потому что это довольно специфическая профессия. Что такое режиссёр? Это же человек, который ничего не умеет делать на самом деле. Оператор снимает, актёры играют, звукорежиссер записывает звук, сценарист написал сценарий. Что делает режиссёр? Он все это сводит к каким-то непонятным идеям. И сводит, и находит этих людей. Вот собственно, это история про сведение. Я – человек, который сводит разные элементы в одно. В этом смысле я режиссёр.

Вы сводник.

– Я? Точно абсолютно, сводник. И правильное сводничество я считаю высшим достижением в профессии. Потому что, если вы свели правильных людей и там что-то вдруг возгорелось, – это чудо. Поэтому я считаю, что правильное сводничество – это почти как сказать, что я волшебник.

Скриншот: В гостях у Гордона / YouTube
Скриншот: В гостях у Гордона / YouTube

– "Дау" – фильм, который уже принёс вам мировую популярность. Это всего лишь ваш второй фильм, правда?

– Да. Но тут какая история? Это фильм и одновременно проект, где есть много фильмов. Вот тот фильм, в котором вы снимались много лет назад, выйдет почти через год.

Ах! Так.

– А сейчас выходит проект "Дау", который состоит из 16 фильмов, нескольких сериалов, цифровой платформы, большого количества документов, текстов. То есть это такой мультимедийный проект, в котором есть разные стороны. Абсолютно документальные, игровые, философские, художественные, научные. И в этом смысле проект, конечно, выходит за стандартные рамки кинематографа. Хотя он является и кино тоже.

Когда-то в детстве я прочитал книгу из серии "Жизнь замечательных людей" про Льва Давидовича Ландау – гениального ученого-физика, лауреата Нобелевской премии. Интереснейшая книга была. И я читал ещё книгу его жены Коры Ландау с воспоминаниями о нём, тоже интересно. Скажите, почему вы обратились к личности Ландау?

– Я так же, как и вы, читал в детстве книжку про Льва Давидовича Ландау. Он был таким героем интеллигенции всегда, свободолюбивым, великим учёным. Но тогда было не понятно, что такое "свободолюбивый". Потому что советское время. То есть понимали так: свободолюбивый – необычный. А потом я прочел книжку Коры "Академик Ландау. Как мы жили". Воспоминания его вдовы Конкордии Ландау. И книга эта произвела на меня большое впечатление не столько подробным описанием их жизни, что тоже было…

Необычно.

– Необычно. И было понятно, что это смесь правды и неправды. Но за этим было какое-то живое очень чувство, с которым она это делала. Ну и потому, что вдруг из этого произведения появлялся образ человека, который всю жизнь пытался быть счастливым. Потому что одной из своих главных теорий он считал теорию счастья, которое состоит из работы, любви, дружбы и свободы. И вот в это тяжелейшее время советское, адское время, в которое он жил, он пытался быть счастливым человеком.

И у меня был вопрос. Вот он – человек, у которого все есть, потому что он с детства знал, что является гением, все вокруг знали, что он гений, у него никогда не было материальных проблем, его любили женщины… То есть все то, к чему стандартный, средний человек стремится всю жизнь, у него было изначально и было всегда. Вот что такое для человека счастье в этот момент? К чему он стремится? В чем смысл его жизни? И как можно быть свободным человеком в несвободной стране? Где границы этой свободы и дозволенности? Это были те темы, которые меня заинтересовали, когда я прочитал эту книжку, я понял, что из этого можно сделать сильный фильм, сильную историю в кино.

Ландау – гений?

– Абсолютный...

А вы?

– ...абсолютный и общепризнанный. А я – человек с большим даром. Об этом говорить легко, потому что дар – это же не то, что твоя заслуга, а то, что тебе дано подержать на какое-то время. Иногда – на длительное, иногда – на короткое. Я знаю, что дар у меня есть. А какой он силы, покажет время и то, что дальше будет происходить. Но я знаю, что могу делать какие-то вещи, которые никто другой делать не может. И поэтому у меня в каком-то смысле в работе нет выбора. Если я берусь за проект (а берусь я за него редко, просто так получилось, что проект "Дау" 15 лет занял), я понимаю, что это уже не мой выбор – я просто должен это сделать, потому что никто другой этого не сделает. И я это делаю.

Для "Дау" мы построили в Харькове самую большую декорацию в Европе. За почти три года в ней никогда не было никого в современном костюме и с мобильным телефоном

У вас очень масштабный проект. Я не знаю, есть ли масштабнее проекты в мире. Кстати, скажите: есть или нет?

– В мире такого некоммерческого кино, нестудийного кино, американского – нет. Это самый большой проект за последние минимум 50–60 лет в... Ну это не арт-хаус... В таком, экспериментальном художественном пространстве.

Вот в чем уникальность проекта и отличие от всего, что было до этого в мировом кинематографе?

– В том, что мы построили модель некой жизни, в которой реальность и придуманное мерцали. Вот это мерцание реальности и подлинного, наверное, никогда ещё в таком объёме не делалось. Мы же построили некий мир. Почему я говорю "мир"? Потому что это была замкнутая декорация 13 тысяч метров. Это самая большая декорация в Европе, кстати говоря. Она была построена в Харькове. Мы там построили декорацию Москвы, потому что старой Москвы в Москве и не было, уже и нет. И мы решили построить Москву там, где её никогда не было. Построили в Харькове.

Это за Харьковом построили или прямо в городе?

– В самом городе, на месте бывшего бассейна "Динамо", с использованием частично его структуры была построена эта декорация. Это была декорация научного секретного института в Москве, который существовал с 1938-го по 1968 год. И в этой декорации в течение больше чем двух лет жили и работали люди, которые не были актёрами, а просто умели делать то или иное. Например, они были дворниками, поварами, уборщицами, лаборантами, учёными, заведующими лабораториями, администрацией, чекистами. То есть это была полная модель некой жизни, в которой был оборот рублей советских. Мы печатали советские деньги. К нам в какой-то момент приехали из СБУ и говорят: "Ага, значит, если вы печатаете так хорошо советские деньги, то вы наверняка печатаете доллары, евро и гривны".

Ну так – конечно.

– Зарплату люди получали в этом институте в советских рублях. Войти в институт можно было, только если вы полностью переоделись в историческую одежду, соответствующую времени. Все, включая нижнее белье. Прическа… Ну в вашем случае вам бы не пришлось сильно стараться, а в некоторых случаях прическа должна была быть приведена в соответствие со временем. Биография ваша передвигалась на 50–60–70 лет назад. Вы проходили через такой чекпойнт, где вас проверяла охрана. А охрана внутренняя институтская тоже была настоящая, потому что они работали два дня в тюрьме охранниками, а на выходных у нас подрабатывали. Поэтому, когда они обыскивали на входе, делали это очень ответственно. Они просто делали свою работу.

И дальше вы входили в декорацию, где всегда на протяжении этих двух с лишним лет было другое время. За эти два с лишним года, почти три, в ней никогда не было никого в современном костюме, с мобильным телефоном. И даже время в этой декорации было московское. То есть была часовая разница с украинским временем. Если ваша профессия соответствовала обстоятельствам, она оставалась, если нет – адаптировалась. Вы штудировали исторический контекст, вам выдавался словарь. То есть вы не могли сказать, что "я посмотрел в интернете что-то". Вы говорили: "Я прочитал в газете "Правда" или "Гудок" то-то, то-то и то-то". Многие темы исчезали, потому что они становились неактуальными – политические, экономические. И вы оказывались в этом мире, где видели работающих людей. Они делали своё дело: уборщица убирала, лаборанты спешили в свои лаборатории… То есть вы входили и видели, что никто ничего не изображает, что люди просто живут. И эта жизнь происходила вне зависимости от съемок. Рутинная жизнь происходила всё время. Там издавалась газета раз в неделю, была, соответственно, редакция, главный редактор. Ну и так далее.

Фото: Радио Свобода / Twitter
Фото: Радио Свобода / Twitter

То есть на этажах стояла мебель тех времен, дома были построены на совесть, все было по-настоящему?

– Все было практически по-настоящему. Это все равно была декорация. Почти вся мебель была придумана художником-постановщиком по мотивам советской мебели. Так называемая служебная мебель. Вообще мы очень подробно воссоздали мир, которого на самом деле никогда не было. Мы предполагаем, что такие институты были, но прообраза именно этого института не было.

И там не только мебель. Например, в магазине все продукты эти были переупакованы в историческую упаковку, расплачивались рублями, блюда соответствовали истории, костюмы шили из материалов, которые могли быть только в то время. Радио передавало передачи, телевидение показывало фильмы того времени, когда оно уже появилось чуть позже. То есть вы оказывались внутри такого модуля советской жизни.

Слушайте, но это же каторжная работа. Согласны?

– Это абсолютно каторжная работа, потому что материального мира советского не осталось. Вот что касается одежды. Люди же её донашивали до конца. То есть у вас был, например, хороший пиджак. Вы его носили, носили, потом давали перешивать для сына... Материального мира в смысле одежды и обуви практически не осталось, мы должны были весь этот мир воссоздать. Мы произвели за эти годы, (потому что у нас были разные периоды времени, в том числе массовые большие сцены в Харькове, в Петербурге, где мы снимали Ленинград 20-х годов) больше 40 тыс. предметов костюмов, включая все: нижнее белье, шубы, пальто, плащи, шляпы, перчатки... ну все. И это же происходило и с реквизитом.

И куда вы это потом все дели?

– Это все складировано. Так как это был совместный проект с Германией, Францией, Швецией, Данией, ну и так далее, то большая часть реквизита сейчас находится на складах в Германии и в Великобритании.

Сколько лет снимался этот фильм, этот проект?

– Производство проекта заняло практически 15 лет с момента идеи до выхода сейчас. Съёмки шли с 2008-го по ноябрь 2011 года, четыре года практически. А затем восемь с небольшим лет мы занимались монтажом и работали с материалом этого проекта, потому что это 700 часов, снятых на плёнку 35 миллиметров.

Это тоже довольно уникальная история. Пока мы так долго снимали, плёнка исчезла, её перестали производить. И кинокомпания Fuji производила плёнку для нас в течение дополнительного года только из уважения к великому оператору Юргену Юргесу, снимавшему этот фильм, и из симпатии к нашему проекту. Потому что по окончании мира кинопленки уже не было, а очень важно было снимать на кинопленку, потому что у неё совершенно другие законы, чем у цифры.

Поэтому 700 часов киноматериала – просто чтобы их синхронизировать, обработать, понять, какие истории, разобрать их, провести цветокоррекцию, смонтировать фильмы, провести все тесты и фокус-группы… Это заняло огромный объём времени.

Я вам нескромный вопрос задам: кто снимал дольше картины? [Алексей] Герман или вы?

– Я.

А дольше никто и не снимал, правда?

– Ну, может, какие-то случаи были, но с большими перерывами. А так, наверное, 15 лет – только я на данный момент.

Понимаете, бы снял быстрее. Просто эта история так себя вела. Но я считаю, что очень быстро работал, потому что мало какой режиссёр может похвастаться, что всего за 15 лет снял 16 фильмов, три сериала, несколько десятков научных фильмов и сделал огромный медиапроект. Считаю, что я очень быстро работал на самом деле.

Я помню, в Харькове были не только декорации, о которых вы рассказывали, но ещё и большой самолёт вы сделали.

– Да, мы построили макет самого большого самолёта в СССР – К-7. И он при этом мог двигаться по летному полю. Мы договорились с аэропортом в Харькове, и любезный владелец аэропорта [Александр] Ярославский разрешил этот объект там построить. Дальше мы туда завезли ещё 800 тонн земли, воды, жижи, чтобы создать определенную атмосферу. И привезли другие самолёты, похожие по структуре, которые двигались, чтобы создать ощущение аэропорта 1933 года. И там, собственно, эта сцена была снята.

Она принадлежит как раз фильму, который мы называем "материнский фильм", "фильм-матка" под названием "Дау". Он рассказывает историю некоего советского физика. Это уже не Лев Ландау, фильм создан по отдаленным мотивам судьбы его и других советских физиков. Мы наблюдаем его историю на протяжении 40 лет, и там есть много больших сцен с многотысячными массовками, сложнопостановочных. Какую-то часть занимает институт и, в частности, есть эта сцена с самолётом.

Сколько лет вы прожили в Харькове?

– Пять.

Как вам работалось там?

– Мне в Харькове работалось очень хорошо. Но я же работал в таком специальном мире, потому что моя жизнь проходила полностью и исключительно внутри этого проекта. Производственно проект был тяжелейший. И не только из-за десятков тысяч костюмов, но и из-за кастинга. Мы в Харькове откастинговали 352 тыс. человек, то есть на тот момент – каждого седьмого жителя города. Почему мы это сделали? Потому что типажно по языку тела, по лицам люди в начале 30-х годов и в конце 30-х годов абсолютно разные. Люди во время войны и после войны абсолютно разные. Вот, например, в Харькове из 800 тыс. жителей сотни тысяч (по-моему, 200 тыс.) были репрессированы в 30-е годы, представляете? Это означает, что ещё пару сотен тысяч доносы написали.

– Конечно.

– Это значит, что ты уже в 1938–1939 годах анекдоты не рассказываешь. Ты по-другому чувствуешь своё тело, по-другому двигаешься. И вот, подбирая типажи под разные сцены, мы вынуждены были провести такой большой кастинг, а также выискивая интересных персонажей.

Вы эти пять лет жили в гостинице или на квартире?

– Я жил и в гостинице, и в квартирах, но это скорее о том, где я спал. И то – не часто, потому что большую часть времени я проводил внутри студии, готовя, разрабатывая и снимая этот проект.

То есть город как следует вы не прочувствовали?

– Нет, город я прочувствовал, потому вначале многие месяцы изучал его. И в этом городе, как вы знаете, совершенно фантастическая архитектура конструктивистская. Это уникальный город. И он уникален ещё и по своей абсолютно трагической истории. Потому, что это первая столица Советской Украины. Потому что и коллективизация, и репрессии, и страшная история Второй мировой войны – это все наложило отпечаток на его энергию. И поэтому этот город отражен и в сценах самого Харькова, который мы тоже снимали, и дальше – уже в самой истории института, где многие из персонажей, сотрудников были харьковчанами.

Абрамовича мы одели под первого секретаря Чукотского обкома

Это правда, что к вам в Харьков на съёмки прилетал [российский миллиардер] Роман Абрамович?

– Роман прилетал не на съёмки, он прилетал посмотреть на этот институт, на это место. Прилетал Роман с Дашей (экс-супруга бизнесмена Дарья Жукова. – "ГОРДОН"), и прилетала [итальянский дизайнер] Миучча Прада. Они одновременно прилетели и провели там целый день.

Ух ты!

– Да.

И как Абрамович в общении?

– Очень скромно. Очень тихо. Он тоже переоделся…

Да?

– Конечно же. А как? Никто не мог войти ни в чем современном.

Под кого вы его одели?

– Под него самого. Под первого секретаря Чукотского обкома, Чукотской автономной области. (Абрамович ранее занимал пост губернатора Чукотского автономного округа РФ. – "ГОРДОН"). Он был с супругой. А также была коммунистический дизайнер одежды Прада.

С Миуччей Прадой была хорошая история. На неё все это довольно сильное впечатление произвело, она долго ходила по институту, общалась с людьми. И потом в конце она сказала мне очень важную вещь, которой, считаю, наш проект может гордиться. Семья Прада, чтобы было понятно, многие десятилетия была одним из главных доноров Коммунистической партии Италии. Она, проведя этот целый день на нашем объекте, мне сказала: "Вот наша семья столько лет финансировала Коммунистическую партию. Кажется, я наконец поняла, что такое коммунизм. Больше Коммунистическую партию мы финансировать не будем".

На съёмки "Дау" прилетал Абрамович. Фото: EPA
На съёмки "Дау" прилетал Абрамович. Фото: EPA

Я могу только представить, с каким облегчением и радостью Абрамович уехал из "коммунистического" Харькова в свой родной лондонский рай.

– Думаю, кстати, что это не совсем так, потому что Роман такой человек, наблюдающий. И он, мне кажется, чувствовал бы себя естественно в любом времени. Он очень растворяющийся, как бы такой, незаметный, человек.

Я его знаю не особо хорошо, но люди, входя на территорию института, очень интересно проявлялись.Потому что они же ведь там были сами собой, а одновременно не сами собой. Вы оставляли вашу социальную ответственность, то есть ничто практически не доказывало ваш важный статус, понимаете?

Помню, он в буфете расплачивался, нужно было записывать фамилии. Буфетчица спрашивает: "Фамилия?" Он смотрит на неё и говорит: "Абрамович". Она пишет: "Обрамович". Говорит: "Имя и отчество?" И в этот момент я по лицу Романа понял, что он уже оказался в институте. Потому что эта девушка реально его узнала, но ей было настолько это неважно... Ей было важно, оставит ли он ей чаевые. И она: "Чаевые оставлять будем?" – "Будем".

Вы через маленькие детали как бы оказываетесь втянутыми в другие обстоятельства. И так как это игровое приключение, то короткое время или чуть дольше – оно все короткое. Работать там, конечно, было очень интересно.

– Уникальный эксперимент, если честно. Даже то, что вы рассказываете, – это фантастика. Интересно, как вы требовали полного погружения в образы людей? И мне представляется, что съёмки этого фильма наверняка иногда напоминали безумие. Это так или нет?

– Безумие они напоминали самим фактом того, что они происходили, потому что это безумный проект, нестандартный, беспрецедентный, потому что так никто никогда не пробовал и не делал. Просто исходя из масштабов хотя бы этого проекта. Но безумие нашей жизни все равно несравнимо с любым безумием, которое можно сделать в кадре. Хотя люди, конечно, позволяли себе много безумств там, внутри. Но все же зависит от того, кто ты как человек.

Например, каких?

– Во-первых, они, оказываясь в обстоятельствах другого времени, могли проверять себя на то, кто они, собственно, такие. Например, собрания, в которых кого-то осуждали или не осуждали, или ты должен был кого-то спасать, – это был на самом деле выбор внутри этих советских обстоятельств. Они были и настоящие, и ненастоящие, потому что твой выбор влиял на то, что будет с тобой дальше внутри этого института. И главным безумством была готовность многих людей отправляться в серьёзные психологические, эмоциональные путешествия, в большие, сложные сцены, в которых реальность и вымысел перемешивались и люди могли узнать что-то про самих себя и друг про друга. И вот эти моменты и были, с одной стороны, безумием, а с другой стороны, чудом.

Давайте уточним: люди приходили на работу и уходили домой. То есть они ночевали дома всё-таки, да?

– По-разному. Некоторые да. В основном лаборанты, обслуживающий персонал просто каждый день приходили на работу, переодевались, перегримировывались, сдавали свои вещи из одного времени, брали вещи из другого времени и отправлялись на работу. Например, героиня фильма "Наташа" Наташа Бережная каждый день проводила все своё рабочее время (ну, иногда могла и в нерабочее остаться, выпивать или с кем-то общаться) в институте, а потом возвращалась в свою харьковскую квартиру, в свой 2010-й или 2011 год. Из 1951-го, 1952-го, 1942-го…

А были люди, которые там жили. Например, Радмила Щеголева. Она была единственной актрисой в этом проекте и большим подспорьем для меня внутри того, как разрабатывать сцены и так далее. Как человек она обладает большим, объёмным содержанием и смелостью этим содержанием делиться. А так как она всё-таки училась на актёра, если убрать всю технику актёрскую, которой она там не пользовалась, то она при этом понимала эту разницу, эту грань реального и нереального.

Я уточню, что Радмила Щеголева когда-то играла Гелю в "СВ-шоу" с Веркой Сердючкой. Многие вспомнят Гелю-проводницу.

– Да-да. Теодор Курентзис – сейчас выдающийся, всемирно известный дирижер, а тогда просто известный дирижер, но уже не менее выдающийся, – проводил много времени, долгие месяцы, в институте. Жил там, ночевал. Так же, как и профессор, выдающийся математик Дмитрий Каледин, буфетчица, затем заведующая буфетом, впоследствии просто жена директора института, которым стал Каледин, Ольга Шкабарня. Ну и многие другие. То есть много людей там жили: просыпались, ходили в душ, пользовались мылом, щетками того времени. То есть все атрибуты соответствовали всегда полностью времени.

– Я не беру исполнителей главных ролей, но сколько надо было платить людям, простым харьковчанам, которые должны были жить там годами? Сколько они зарабатывали?

– Ну там харьковчане прям годами не жили, все же жили люди периодами времени, потому что 30 лет жизни института – по факту несколько лет. Но, тем не менее, люди там менялись, они там жили какое-то количество месяцев. Алексей Блинов – не харьковчанин как раз, русского происхождения, жил в Англии почти всю жизнь – он там провел почти три года. А харьковчане получали зарплату – никто не получал подневные ставки за съемочный день. Люди получали зарплату, получали в советских рублях. Она соответствовала примерно деньгам, которые бы они получали в том времени в этом времени.

Говоря о каторжной работе, хочу спросить: насколько сложно было погружать такое количество людей в реальную атмосферу и удерживать их годами?

– Когда атмосфера создана, это уже не сложно, потому что она тебя затягивает, ты в ней растворяешься и понимаешь, что это уникальный опыт и уникальное приключение. Поэтому прилёты с какого-то момента знаменитых людей, просто чтобы посмотреть на этот объект, или согласие выдающихся людей принимать участие в нем… А в проекте участвовал, например, нобелевский лауреат Дейвид Гросс – великий физик, основатель теории струн; величайший математик Яу [Шинтун], лауреат Филдсовской премии; выдающийся физик Никита Некрасов; художница Марина Абрамович; художник Карстен Хеллер; [итальянский театральный режиссёр] Ромео Кастеллуччи; [актер] Питер Селлерс и великий украинский художник и фотограф Борис Михайлов, который там сделал несколько фотопроектов.

И этих людей привлекало, как мне кажется, вот это пространство между одной реальностью и другой, где что-то происходит с тобой, ты что-то можешь увидеть про жизнь и про время – наше, современное, и другое. Потому что люди, конечно же, современные там – мы же не можем стать людьми из прошлого, у нас де нет этого опыта. Но, тем не менее, мы все несём багаж прошлого. Иногда – внутри какой-то нашей генетики. Часто. И что-то в тебе такое активируется: про тебя, про память – не оперативную, а генетическую память твоих родителей, дедов. Вот за этим приключением люди туда и ехали.

Сколько человек, включая массовку, приняли участие в проекте? Если вы знаете эту цифру.

– Я точную цифру не знаю, но в массовке были десятки тысяч человек. В институте были многие сотни людей. У группы было два режима: режим, когда мы поддерживали жизнь в институте – а она никогда – повторяю – не прерывалась, были съёмки или нет, – и съемочный режим.

Съемочный режим – это несколько десятков осветителей, операторская группа, группа звукорежиссера, другой объём костюмеров… То есть это как другой режим административной работы. И киногруппа, а это ещё несколько сот человек, которые существовали за периметром института. Вся группа также была переодета в историческую одежду, все могли всегда оказаться в кадре. Камера и оператор всегда были видны, их персонажи называли "черный ангел", потому что они были одеты в чёрное, чтобы не отражаться. Так что это был довольно производственно сложный проект. И очень много людей через него прошли.

Чекистов играли уголовники. Мы нашли людей, за каждым из которых было убийство

Я помню свои ощущения. Я прилетел в Харьков. Мне сказали: "Будешь играть комбрига". Говорю: "Хорошо, но мне же установка нужна, режиссёр должен дать задачу". Я к тому времени снялся в нескольких клипах своих. Меня к вам привели, вы мне сказали: "Ну вы комбриг. Сидите на совещании и требуйте оборонный заказ, чтобы давали вооружение для армии". Я говорю: "Хорошо. Текст какой?" – "Никакой. Требуйте. Сидите на совещании и требуйте". Я говорю: "Ну что, полный экспромт?" – "Да, полный экспромт". Одели меня в форму, шрам нарисовали, [политик] Нестор Шуфрич мне три ордена прицепил из своей коллекции, и мы сели за стол в этом харьковском институте. Ну и что? Пришлось стучать кулаком или карандашом по столу, требовать заказ. Вы так со всеми работали?

– На первом этапе мы так работали со всеми. Потом просто уже обстоятельства были другие, когда был построен институт. Вы снимались ещё в той части, где института не было.

Да, это был старый харьковский научно-исследовательский институт какой-то.

– Да. В котором мы построили декорацию кабинета директора и пригласили бывших и действующих чиновников того времени. [Экс-нардеп, бывший глава Харьковской облгосадминистрации Михаил] Добкин играл первого секретаря городского комитета Коммунистической партии, Шуфрич играл наркома, [политик и бизнесмен Михаил] Бродский играл секретаря ЦК и так далее. Если вы помните, ещё там были…

– [Российский бизнесмен] Петя Листерман играл корреспондента газеты "Правда".

– Это правда, что он играл корреспондента газеты "Правда". Но там ещё были другие персонажи – очень благородного вида господа, которые играли чекистов. А вот те, кто играл чекистов, были на самом деле настоящими преступниками. Мы нашли людей, которые... Вы не знали этой подробности?

Нет.

– Вы все были перемешаны с чекистами. Вот чекистов играли уголовники, причём люди с такими, тяжелыми статьями. Мы нашли людей, за каждым из которых было убийство. Многие из них уже отсидели... Ну все люди – с серьёзной биографией. Они были одеты в костюмы, мы им отпарили руки, замотали, чтобы не было видно каких-то наколок. И они дальше также действовали в сцене.

Потому что идея была такая, что руководство Советской Украины и чекисты заставляют, обязывают учёных заниматься обороной, переключаться со всяких абстрактных идей на оборону. И мне было понятно, что, допустим, Нестор Шуфрич будучи политиком, прекрасно может говорить на любую тему, если ему дать направление, что он замечательно и делал. Так же, как эти чекисты-уголовники по своей энергии, по своему содержанию внутреннему, по напряжению точно дадут ощущение правды, убедительности и опасности для тех, кто играл учёных. А учёных играли как раз Теодор Курентзис, который играл Дау, Дмитрий Черняков – великий оперный режиссёр, который играл Шубникова, Демьян Кудрявцев, который на тот момент возглавлял издательский дом "Коммерсантъ". Ну и другие замечательные люди.

– А почему на роли вы приглашали не профессиональных актёров? Не страшно ли вам было так рисковать?

– Я считал, что это абсолютно не риск – что риск будет, если я буду приглашать профессиональных актёров как раз. Хотя я вначале хотел снимать профессиональных актёров, когда ещё думал про фильм в России. И даже сделал кастинг – я откастинговал практически всю Россию.

Хорошее слово "откастинговал".

– Есть такое слово у нас в профессии. Как меня учил Хуциев к перфекционизму, я подумал, что надо изучить всех артистов в театрах России. 68 регионов, где есть театры. Мы взяли специальных, подготовленных по нашей программе режиссёров театральных в основном, и они пошли работать. Омск – драмтеатр, опера и балет, хор, цирковое училище – получасовое видео… Потом в Москве, уже монтировали в монтажном центре из получасового видео минутные ролики. И так мы сделали 54 региона. И думаю, я единственный режиссёр, который отсмотрел всех артистов – десятки тысяч человек – в 54 регионах России. И я понял, что актёров я снимать не буду.

А вы больших актёров российских уровня [Владимира] Машкова, там, [Евгения] Миронова пробовали или нет?

– Нет, потому что они артисты большие. Они уже, так сказать, как большие животные – привыкли быть тем, кем они являются, но с погрешностью. А тут хотелось какой-то другой энергии. И стало понятно, что с актёрами эту энергию не получишь. Потому что когда приходит человек – не актёр, он приходит с багажом своей жизни. Актёр может прийти только с багажом своих идей о жизни, своих представлений о жизни. А жизни-то у него и не было. Ну что знает актёр о власти? Вот, например, хороший актёр Машков. Ну вот он играл в фильме "Олигарх" как некий прообраз [бизнесмена Бориса] Березовского. Но это не работает. Я очень хорошо отношусь к Машкову, он замечательный артист. Но не сработает, потому что есть какие-то вещи, связанные с…

– ...внутренним ощущением.

– Что ты мгновенно чувствуешь. Власть, сила, дар – понимаете? Как сыграть гения? Ну что, подмигивать, да? И если мы говорим про какую-то убедительность и правду жи

Автор:

Похожие матриалы по тегу

Журналистка утверждает, что Ермак получил $40 млн за выдачу Цемаха россиянам. Глава ОПУ заявил о "фантастическом фейке"
Записки бывшего подполковника КГБ: Андропов, "русисты" и еврейский вопрос
"Германия может позволить другим сделать грязную работу". Что говорят о судьбе "Северного потока – 2" после отравления Навального
Путин заявил Макрону, что Навальный сам мог отравиться «Новичком»
Путин предложил бесплатно вакцинировать сотрудников ООН от коронавируса российским препаратом
Российский ритейлер Wildberries предлагал в Украине футболки с Путиным. После огласки в СМИ ассортимент изменили
Совместная оборона без провокаций: чем "Кавказ-2020" в России отличается от учений НАТО
В Москве на марафоне из-за бело-красно-белых флагов задержали восемь человек
«Недавно я не узнавал людей»: Навальный рассказал, как восстанавливается
Лукашенко схрумкает российские полтора миллиарда долларов - и не подавится
Предыдущий материал

Академик назвал особенности коронавируса из Китая

Следующий материал

Искусственный нос смог определить спелость персиков

Коментарии (0)