Анна Саркисовна Глазова (1973) — поэт, переводчик с немецкого. Среди работ "Роза никому" Пауля Целана, короткая проза, антисказка "Золушка" и роман "Разбойник" Роберта Вальзера, фрагмент романа Эльфриды Елинек "Любовницы", стихотворения Эрнста Яндля и др. 

Русский Журнал: Из какой вы семьи? Кто по профессии ваши родители? 

Анна Глазова: Мать — Л.А.Ивченко, дочь известного авиаконструктора А.Г.Ивченко из Запорожья, по профессии инженер, работала в закрытом КБ. Отец — С.А.Карамян, наследственный ученый, физик-ядерщик. Я в семье гуманитарный урод. 

РЖ: Кем вы хотели стать в детстве? 

А.Г.: Колобком, который ушел и от внучки. 

РЖ: Чем вам интересна немецкоязычная литература? В чем, на ваш взгляд, ее отличие от других литератур? 

А.Г.: Дело, я думаю, в языке. Немецкий язык отличается особенной внутренней логичностью. Часто одно слово этимологически связано с другим прямо-таки кристаллически четким образом, этимология словно освещает понятия изнутри. Само слово Deutsch уже предполагает ясность языка. Потому и стремление к чистоте высказывания в немецком языке выражено предельно ясно, со всеми вытекающими последствиями: вершинами поэтической речи и безднами разрушительности. И обратное, важное для меня, движение против такого искусства тоже особенно выделяется в немецкоязычной литературе, как философской, так и художественной. Дикие заросли языка Вальзера, например, производят впечатление особенной запущенности, если их рассматривать на фоне, скажем, Гельдерлина (который, кстати, неоднократно появляется в качестве фигуры у Вальзера в прозе). Нам, русскоязычным, далека ясность и логичность (может, потому мы и обзываем немцев немыми), и в этом у русского языка есть свое преимущество- гибкость, неподотчетность синтаксиса. 

А вот с французским у меня не получилось, хотя дважды всерьез принималась его учить — неинтересно было. Зато, совершенно без серьезного намерения, стала понемногу читать по-польски, там очень притягательная поэзия в 20-м веке. Хочется надеяться, что это будет мне новым горизонтом для освоения. 

РЖ: Какие именно польские поэты "притянули" ваше внимание? Почему? 

А.Г.: Галчинский (довольно в России известный и переводимый, его стихи начинающему читать не очень тяжело), Александр Ват и особенно — Мирон Бялошевский. Просто субъективно нравятся и близки. 

РЖ: Кто первый одобрил ваши переводы? 

А.Г.: Сперва надо разобраться, что значит "одобрил". Если речь идет о том, кто первым напечатал, — то это был Макс Немцов и его "Лавка Языков". Но это не совсем то. В полном смысле одобрить перевод может тот, кто: 1) свободно владеет языком оригинала и 2) языком перевода, а также 3) действительно заинтересован как в оригинале, так и 4) в переводе. Такое абсолютное одобрение однажды попалось на моем пути. Один англоязычный счастливо влюбленный обратился ко мне с просьбой перевести на русский стихотворение, которое он сочинил для своей русской, свободно владеющей английским, невесты. Стихотворение было в двадцать две нерифмованные строки длиной, начиналось словами "Наташечка моя", а заканчивалось "аленькая моя незабудочка". После борьбы за кириллизацию компьютера клиента Наташа получила распечатку на красивой бумажке при рассветных лучах дня рождения (об этом меня поставил в известность заказчик) и, очевидно, одобрила, поскольку гонорар я получила целиком и впоследствии благополучно растратила в кафе-мороженом. Это, кстати, был мой если и не единственный, то самый значительный (не только за графему, но и по конечной сумме) гонорар за переводческие услуги. 

РЖ: Что такое для вас художественный перевод? 

А.Г.: Для меня перевод — это форма жизни, и не только литературной. Хотя литературной в первую очередь. То есть, говоря по существу, это эстетическая программа на жизнь. Перевод это своеобразная испорченная диалектика, применимая буквально ко всему. Вот возьмем эстетический объект, скажем, трагедию; оригинал — это целая и красивая амфора, со своей спецификой и местом в истории вещей. Переводчик берет и бьет ее на кусочки. Потом берет другие кусочки, уже из своего контекста, и делает из них аналогичную амфору. Что получается? Разбитый кувшин, с одной стороны, увечная копия — с другой. Чем не способ проникать в сущность. 

РЖ: Что объединяет и разъединяет близких, "ваших" авторов? 

А.Г.: Долго думала, не уверена, что могу сказать в двух словах, но как-то так: объединяет — отсутствие желания научить читателя жить и невыпячивание собственной личности. Мне не нравятся книжки, написанные для эксгибиционизма, т.е. чтобы выставить напоказ, какой автор интересный, умный, хороший (или еще лучше — плохой, прямо цветок зла), интеллектуальный, несчастный, сексапильный, и потому любите, пожалуйста, автора, ведь он этого достоин. "Мои" авторы скорее подставляют себя под влияние текста, чем выставляют себя в нем. 

РЖ: Читаете ли вы "конкурирующие" переводы? Например, переводы С. Апта рассказов Кафки? 

А.Г.: Я не конкурирую с переводчиками, и даже не "конкурирую", тем более с С.К.Аптом, которого особенно высоко ценю за переводы Музиля, это невероятный труд, и, конечно, считаю за подвиг его работу с Штифтером. Жаль, что он сомневается, переводить ли Фонтане, ссылаясь на отсутствие читательского интереса. Возвращаясь к вопросу: я не читаю чужих переводов, чтобы потом "сделать лучше", если вы это имели в виду. Если имели в виду, известно ли мне о том, что и кроме меня переводчиков хватает — известно. Если говорить о Кафке, то его рассказы я переводила от испуга и удивления, чтобы как-то в голове уложить. Уложиться не уложилось, а вот чувство вины и неудовлетворенности от попытки осмыслить осталось. С тем и живу теперь. Это вообще изученный эффект Кафки, его выразительно описал один широко известный в узкий кругах филолог и философ. В последний раз — психология! 

РЖ: Спустя время вы перечитываете свои переводы? 

А.Г.: Если есть неоконченная работа, то случается возвращаться и доделывать. Бывает и так, что возвращаюсь к готовым переводам и переделываю, потому что вдруг по-новому понимаю то или иное место в оригинале. Это относится к текстам, о которых я не могу перестать думать. 

РЖ: Вы перестали думать о своих переводах Кафки, Целана, Вальзера?.. 

А.Г.: Нет. Только скорее не о переводах, а о самих текстах. Вся производимая мной "писчая продукция", будь то переводы, статьи или стихи, движется одним общим импульсом, по крайней мере, так мне хочется думать. В процессе перевода я нахожу в тексте то, чего не замечаю при обычном чтении, и с таких находок в голове начинает складываться план статьи, которая потом либо пишется, либо нет. И наоборот, найденное понимание текста часто начинает задавать направление дальнейшему переводу. А в стихах мне важны переводы как эстетический противовес. Поэзия по традиции имеет дело с сущностями и эссенциями, некий продукт возгонок и очисток. Перевод же, наоборот, в первую очередь грязная, механическая и техническая работа. И всякий перевод уже по определению — вторичная, несовершенная, не чистая вещь. Это важное свойство языка, уметь пачкаться. Для меня концепция "чистого" искусства, а вместе с тем и "чистого" поэта — может быть, самое жуткое и разрушительное достижение цивилизации. Я пытаюсь заниматься как раз "грязным" искусством, в котором поэт не наделен каким-то особенно беспримесным языком и не вещает истин. В этих целях опыт перевода может быть применен и к собственным текстам. На том же основан и мой выбор переводимых текстов — Кафку, Целана, Елинек, Вальзера, Бернхарда я считаю сообщниками. 

РЖ: "Я пытаюсь заниматься как раз "грязным" искусством, в котором поэт не наделен каким-то особенно беспримесным языком и не вещает истин". Т.е. он "строит", "конструирует" язык в процессе письма, так? А как это происходит в области перевода? Как понять, в правильном ли направлении ты движешься? 

А.Г.: Только не строит, а скорее наоборот — смещает, сдвигает. Строить — это как раз отделять чистое, функциональное от ненужного. Конструированию, выстраиванию стихов был бы аналогичен ремесленный подход к поэзии. Строительство само по себе игра увлекательная. У меня есть некоторый архитекторский опыт (училась в МАрхИ, потом на архитектурном факультете в университете в Берлине), и я не считаю, что это время для меня — потерянное, поскольку как раз получила представление о том, чего мне в архитектуре не хватает из того, что можно найти в языке. Архитектор неизбежно вынужден делать полезное (потому что для пользователя) и выбрасывать строительный мусор. В поэзии проще добиваться неразделения на конструктивные элементы и "грязь", бесполезный мусор. Под "грязной" я подразумеваю поэзию, которая пытается обозначить слом на границе между механичностью языка и, скажем так, желанием поэта "поведать чистую правду". Неискаженная правда в поэзию не попадает, это закон такой. А попадает сломанное, испорченное, у которого есть окончательность и которое не подлежит переделыванию, или выкидывай, или люби в полной бесполезности. Человек нуждается в чем-нибудь бесполезном, иначе его жизнь превращается в дурное перематывание времени в одну сторону, от начала к концу. Так мне кажется. 

А с переводом, наверное, так: когда натыкаешься на неожиданную, как будто бы вторичную связь между языками, то и понимаешь, что ты на правильном пути. Вот один пример — из перевода Целаном на немецкий стихотворения "Внутри горы бездействует кумир" Мандельштама: 

Кость усыпленная завязана узлом 

Ein Knoten ist sein Knochen — und schlief ein 

Кость уснула — по-немецки возникает дополнительный смысл, потому что про одеревеневшую в неудобном положении руку, если ее отдавить во сне, говорят: " рука уснула". Получается, что как бы все правильно, практически буквальный перевод, а на самом деле перевод получается "сдвинут", причем именно простым перенесением из языка в язык, казалось бы, чисто механической процедурой. Путем такого непроизвольного сдвига смысл строчки не потерялся, наоборот, спящий кумир спит только выразительнее. Не могу, конечно, похвастаться, что у меня получается как у Целана, но вот иногда бывают такие моменты, когда слова сами раскрываются. 

РЖ: Какой автор на сегодняшний день оказался для вас сложным с точки зрения перевода? 

А.Г.: Не считая Кафки, который сложен для любого чтения и любого читателя, труднее всего, наверное, с Целаном. 

РЖ: Почему предпочитаете сетевые публикации переводов? 

А.Г.: И действительно. Не могу сказать, что предпочитаю. У меня есть бумажные публикации, причем не такие уж незаметные. В журнале "Комментарии" была напечатана "Роза никому" Пауля Целана (уже после публикации в "Лавке Языков"), и в тех же "Комментариях" Александр Давыдов разместил недавно два-три рассказа Роберта Вальзера в моем переводе. Все дело в том, что, похоже, всем удобнее если и не читать, то иметь доступ к текстам в сети. Мне, во всяком случае, гораздо удобнее. Только обычно текст сначала печатают на бумаге, а потом уже в сеть выкладывают. Отсюда складывается мнение, что тексты, не прошедшие инициации на бумажной стадии, — продукт шарлатанства, ну или еще какой-нибудь обман. Это раз. Два: я уже десять лет как не живу в России. Поддерживать электронную связь гораздо легче, чем убеждать бумажных издателей в интересности и важности такого писателя, как Роберт Вальзер, например. Что, впрочем, наконец, и состоялось, кажется. 

РЖ: Кто вам близок из переводчиков? По взглядам на перевод, кругу авторов, манере перевода?.. 

А.Г.: Сложно сказать. Есть, наверное, такие люди, но я их лично не знаю, и это все равно. Тем не менее, не претендуя на близость, хочу назвать несколько более-менее недавних переводов на русский, которые мне кажутся важными и очень хорошими: фрагменты "Финнеганова уэйка" Анри Волохонского, Гомбрович в переводе Ю.Чайникова, Бруно Шульц в переводе Эппеля, "Мальте" Рильке в переводе Е.Суриц, Ангелус Силезиус в переводе Н.О.Гучинской, и еще многое, чего сейчас не упомню. Перевод "Улисса", появившийся в 1989 г., произвел на меня большое впечатление, и сам "Улисс" продолжает производить, а вот в переводе теперь вижу, что далеко не все безупречно. Но, тем не менее, считаю себя в долгу у С.Хоружего и В.Хинкиса. 

РЖ: Чаще вы читаете оригиналы или переводы (безотносительно, знаете ли вы язык или нет)? 

А.Г.: В основном — оригиналы. Читаю переводы по техническим причинам, то есть, если языка не знаю или студентам в переводе преподавать надо. Еще читаю переводы из интереса, как переведено, но это не очень часто происходит. 

РЖ: Прочитав ваше стихотворение "Шоша", я вспомнила про одноименный роман И.-Б.Зингера. И у меня возник вопрос: были такие произведения, которые вам хотелось перевести, но они уже существуют по-русски в блестящих переводах, и поэтому вы за них не взялись? Или это вас не останавливает и каждое произведение вы "решаете" для себя? 

А.Г.: Спасибо, что вспомнили Зингера. Да, это его Шоша подразумевалась. А недавно мне про это стихотворение сказал один читатель, что подумал, будто имелась в виду Клавдия Шоша из "Волшебной горы". Очень странно, но, видимо, не лишено истины. Зингера я люблю, но не стала бы переводить. Он же story-teller, я по этой части ничего не могу. Вообще же, существование готового хорошего перевода для меня не критерий. Перевожу, если жду от перевода чего-то для себя интересного, и если сил хватает.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *