«Храбрость и скромность» — ссылка на интервью с переводчиком Богдановским Александром Сергеевичем

Богдановский Александр Сергеевич (р.1952) — переводчик с португальского, испанского, английского. Среди работ "Генералы песчаных карьеров", "Лавка чудес", "Исчезновение святой", "Каботажное плавание" Ж.Амаду, "Поднявшийся с земли", "Евангелие от Иисуса", "Каменный плот" Ж.Сарамаго, "Война конца света" и "Разговор в Соборе" М. Варгаса Льосы, "Алхимик", "Дьявол и сеньорита Прим", "Книга воина света", "На берегу Рио-Пьедра…" П.Коэльо, "Портрет Пикассо в юности" Н.Мейлера, поэзия М.М.Б.Бокажа и др. Лауреат премии Инолит (1998 г.) за "Евангелие от Иисуса" Жозе Сарамаго.

Русский Журнал: Когда вы впервые задумались о художественном переводе?

Александр Богдановский: Акушерка сказала: "Этот будет переводить" (шутка). Наверно, еще в университете, на первом курсе, — стал заниматься филологией и сразу захотел переводить. Хорошо: начальников нет, еще деньги за это платят.

Почему португальское отделение филфака? Я ленив, а там хочешь не хочешь надо было выучить 4 языка: в добавление к основному — обязательно французский и испанский. Ну, еще и английский довольно основательно. Испанский и португальский — близкородственные, как польский и русский, но чем выше к небесам, тем сильнее они расходятся, а "внизу" — много общего.

РЖ: После института вы где-нибудь работали?

А.Б.: Нет. Окончил Ленинградский университет, поступил в аспирантуру ГИТИС. Я занимался португальским театром, а поскольку стажировок не было, много ездил переводчиком в Португалию и Латинскую Америку — с цирком, балетом, эстрадой. А другой рукой писал диссертацию, но, защитившись, навсегда бросил научную деятельность. Параллельно с этим переводил — рассказик, повесть, роман. Произошло это быстро: язык редкий, а у меня армейское или военное восприятие…

РЖ: Еще и в армии служили?

А.Б.: Нет. Но мне казалось: раз я португалист, моя стезя — перевод литературы Португалии и Бразилии. Мне казалось, жизнь должна стелиться под ноги, и в смысле художественного перевода так и было. Но вскоре произошел небольшой конфликт с редактором, занимавшимся моим "исконным" направлением, как следствие, я оказался в кратком простое, и вот тут в моей жизни возник Марио Варгас Льоса, пишущий по-испански. Он оказался для меня очень важен: я переводил огромный роман "Война конца света", переводил с нового для себя языка. И к тому же необыкновенно интересный писатель — молодой, но уже классик… Льоса входит в число "первачей" — Маркес, Борхес, Кортасар.

РЖ: Португальский вам ближе других языков?

А.Б.: Да, потому что самый "рабочий" язык. Среди португалистов конкуренции вообще не было.

РЖ: Когда вы только начинали, что за ситуация была в области художественного перевода с португальского?

А.Б.: Работали двое-трое. Выходили книги Жоржи Амаду, но исключительно в переводах одного и того же лица. И так продолжалось до тех пор, пока я не подрос. А у меня были свои представления о том, как надо переводить Амаду. После чего мы разделили сферы влияния: меня не пускали в журнал "Иностранная литература".

РЖ: В буквальном смысле?

А.Б.: Да. Однажды в редакцию приехала писательница Нелида Пиньон, которой Варгас Льоса посвятил эту самую "Войну конца света". И я, вопреки своему обыкновению, пришел в журнал, где редактором был встречен на пороге и не впущен. Но для второго переводчика был закрыт вход в издательство "Прогресс". Я думаю о том, до чего же могутным писателем был Жоржи Амаду, если сумел снискать такую любовь русских читателей, которые получали его в сильно искаженном виде. И дело тут даже не в бесчисленных ошибках… С одной из его книг, "Габриэла, корица и гвоздика", вообще связана анекдотическая ситуация. В переводе сказано: "Эуфорикос, капитан и доктор вошли в ресторан", — дальше описывается пирушка, а вышли после нее только капитан и доктор. Эуфорикоса они, очевидно, съели. А на самом деле, "euforicos" — это обособленный причастный оборот: имеется в виду, что капитан и доктор были в прекрасном расположении духа, эйфории. А переводчик состояние эйфории превратил в персонажа. Впрочем, о покойниках — или хорошо, или…

РЖ: Вы сравнивали оригинал с переводом?

А.Б.: Приходилось. Мы с ним работали параллельно, переводили одни и те же вещи: я для издательства, он — в журнал. Начнем, скажем, в марте, а закончим в сентябре.

РЖ: А занятие редактурой как-то помогало при переводе?

А.Б.: Я не занимался редактурой, но думаю, это не может помочь. Перевод — интимное занятие, а присутствие чужого разрушает гармонию отношений переводчика с переводимым материалом.

РЖ: Получается, сколько редакторов одного текста, столько и точек зрения на него.

А.Б.: Есть понятие переводческой презумпции — под текстом стоит моя фамилия, я за него отвечаю. Спасибо Евгению Витковскому, который когда-то мне объяснил: пусть редактор расскажет, чем плоха твоя работа, и докажет это. Я в этом смысле радикален: когда редактор чересчур густо покрывает мой текст своими письменами, вспоминаю старинный анекдот, где продавец говорит доставшему его покупателю: "У нас месячник культуры, поэтому вы оставайтесь, а я пойду… туда-то и туда-то". И ухожу. Впрочем, так было только однажды.

Редактор смотрит со стороны, подсчитывает количество "чьи", "которых" на странице, начинает механически шлифовать текст, убирать, к примеру, однокоренные слова, а для Сарамаго, например, — это принципиальная стилевая особенность… Некоторые редакторы пытаются тебя изнасиловать, а другие поддерживают и страхуют. На первых порах это — очень важно.

РЖ: Это зависит от пола?

А.Б.: Не думаю… В моей практике было мало мужчин-редакторов. Добросовестный переводчик может обойтись без редактуры. Никто лучше его не знает потаенные, "нутряные" моменты текста. Ведь можно самому на две недели от него отойти, а потом вернуться и что-то поправить. Для начинающего человека страховка нужна, а для матерого — не уверен. Сейчас редактор еще и бухгалтер, и литагент, а текстом занимается в последнюю очередь. Не хочу показаться стариком Державиным, вспоминая прошлое, но времена были смешные. Когда, переводя один славный роман Амаду, бесспорного и убежденного антифашиста, я написал: "в 1940 году, когда победоносные германские полчища вошли в Париж…", редакторы хором воскликнули: "Нет, ты послушай, что он пишет! — а меня спросили: — Вы с ума сошли?!" И выкинули слово "победоносные". В том же романе (но в другом издательстве) описывается любовная сцена, целомудренная на наш теперешний взгляд, и я красиво, как мне казалось, написал: "То не одичавшие волки взвыли, то оголодавшие любовники…" и т.д. После обсуждения в редакции эту фразу — "что это еще за оголодавшие и волками воющие любовники!" — тоже выкинули, как беспощадно выбрасывали любые упоминания об однополой любви или о Троцком (даже если написано: "В сортире на стене висел портрет Троцкого")… В книге Варгаса Льосы, ближе к концу, есть вполне целомудренная сцена любви втроем, даже не втроем, — в минуту отчаяния герой идет к горничной, а потом туда приходит жена. Эту главу перевели еще до начала работы, послали в ЦК КПСС, чтобы там оценили, насколько умело я "замажу" физиологию. После чего разрешили оставить.

РЖ: Всегда до начала перевода кто-то прочитывал оригинал с точки зрения лояльности текста?

А.Б.: Нет. Наверное, в этом случае, чтобы не подставлять под удар редакторов, "пробивавшая" книгу Инна Артуровна Тертерян, замечательный ученый и знаток творчества Льосы, зная об этой сцене, предупредила: "В такой-то главе лучше смягчить натуралистичность описания любовной сцены". Это было в порядке вещей.

РЖ: М.Я.Бородицкая рассказывала, как редактор, когда она переводила эротическую поэму Томаса Кэрью "Блаженство", просил ее добавить побольше "небесного блаженства"…

А.Б.: Я не очень настрадался от редакторов, то, что рассказал, наверное, все, что было за 25 лет. Но в молодости я из-за них, фигурально выражаясь, поседел, мне казалось, прекрасный текст, а его портят, ритм рубят. А тут ведь все держится на ритме.

РЖ: По-вашему, ритм важен для всех авторов без исключения?

А.Б.: Для всех без исключения, просто среди переводчиков попадаются глуховатые.

РЖ: Вы согласны со словами своего коллеги: "…что касается перевода, тут дело не в таланте, а в маниакальности"?

А.Б.: Нужно упорство. Известно же, что литературу делают волы. Вообще, я за норму и против патологии. Маниакальность, одержимость, как ее ни понимай, должна присутствовать в любом деле, но без таланта никуда, и в переводе это видно с первых строк.

РЖ: То есть талант ни при чем?

А.Б.: Думаю, очень даже при чем. Без таланта — скучно. Но его одного мало… Я — человек довольно беспечный, нетерпеливый, не склонный к усидчивости и скрупулезности ни в каких сферах, кроме перевода. Сарамаго, например, плетет сложнейшие кружевные конструкции, фразы у него на полстраницы, а то и на целую. Я удивляюсь тому, как усидчиво вывязывал это кружево в "Евангелии от Иисуса". На мой взгляд, это шедевр Сарамаго и моя удача.

РЖ: Вы это в процессе поняли или спустя время?

А.Б.: На сотой странице. До этого все было традиционно, а тут вдруг я осознал — происходит что-то не то. Побоялся спугнуть это состояние — и пошло-поехало. Текст был мне созвучен, среди прочего, и из-за такого жалостливого описания животных. За одного ягненочка, которого ведут на заклание, автору (да заодно и переводчику) можно дать премию: "Розовым у него было даже то, что у людей называется "ногти", и чему вовек, загрубев и ороговев, не суждено было стать копытами".

РЖ: Любите себя цитировать?

А.Б.: Люблю, если фраза удачная, со звоном… Я вообще свои удачи помню.

РЖ: А неудачи?

А.Б.: И неудачи тоже.

РЖ: А.Я.Ливергант, В.Л.Топоров говорят о "провальности" начала перевода. По мнению Ливерганта, "…неудивительно, что почти у каждого переводчика, в том числе и у хорошего, начало книги относительно слабое. Ты должен вписаться в новую лингвистическую и идеологическую структуру".

А.Б.: Я знаю эту теорию. У меня наоборот: подхватывает волна. А если что-то не нравится, к этому месту можно вернуться.

РЖ: С точки зрения В.Л.Топорова, первые "неумелые" стежки все равно видны: "Переводчик сколько угодно может возвращаться к началу работы и делать швы, но хотя бы один узел да останется".

А.Б.: Текст сразу начинает звучать, и стишки я много переводил…

РЖ: Я имею в виду "стежки".

А.Б.: Ах, стежки… Когда я переводил роман Льосы (на 38 листов ушел год), текст зазвучал с первой фразы, начало я потом не правил.

РЖ: У вас опыт и в переводе поэзии. По-вашему, при переводе поэзии и прозы задействован разный инструментарий?

А.Б.: По преимуществу я переводил прозу, стихотворных строк у меня 5000-6000. Перевод прозы гораздо труднее, это галеры: сидишь, гребешь-гребешь, ничего не видно, до горизонта далеко. А перевод поэзии эффектнее и легче: напрягся, родил, отпал. Стихи дисциплинируют, не допускают неточностей и приблизительностей… Так много зависит от рифмы, не знаешь, какую схватить, — и эта красивая, и та хороша; хотя случаются озарения, когда все забываешь, начинается "наитие", "диктовка" и прочие прелести. Бывает это редко, но ради таких минут стоит заниматься этим делом. Инструментарий — один и тот же, более того — "мускулатура", накачанная на стихах, помогает при переводе прозы. Мне грустно, когда я вижу, как слабо используется этот самый инструментарий — простейшая инверсия может заставить фразу заиграть. Почему это так редко, так робко применяется в переводе прозы?

РЖ: В.Г.Тихомиров в интервью, процитировав стихотворение Топырчану в переводе А.А.Штейнберга, заметил: "Стихи, которые совсем не пахнут переводом! Кроме двух строчек. Тогда я об этом сказал Акимычу. Сейчас вспомнил, потому что опять споткнулся. "Самоцветы ожерелий, жемчуга и хрустали"…

А.Б.: Да, помню. У него очень изощренный глаз. В переводных стихах не так много затертостей, как в прозе. Поэтический перевод сам по себе предполагает большую свободу, дерзость, раскованность.

Когда я начинал переводить поэзию, судьба свела меня с Евгением Витковским, который объяснил мне, что в сонете 14 строк (шутка)… Сергей Александровский считает его своим учителем, и я в известном смысле тоже, хотя он не правил меня, а иногда лишь осведомлялся: "Вы понимаете, что это очень хорошо, это — стихи?" И вот я получил большой заказ — 2.500 строк. Советские переводческие игры, кому и сколько дать строк, меня миновали. Я с благодарностью вспоминаю, как мы с Витковским работали над Бокажем. Добыли книжку из Лиссабона, что потребовало от меня такого упорства, что я сам ему удивлялся, и получился очень славный сборник. Бокаж наравне с Камоэнсом и Пессоа входит в тройку великих португальских поэтов. Тончайший, изысканный лирик и одновременно — автор порнографических стихотворений, где невообразимая похабщина заключена в форму сонета или канцоны, а площадной мат a la Барков изложен терцинами. Это забавно.

РЖ: В поэзии вы обычно идете от рифмы, ритма?..

А.Б.: Я не считаю себя переводчиком поэзии, а лирики — Мандельштам, Ахматова или Пастернак — по-моему, принципиально непереводимы. Тут в десятку не попадешь просто "по определению". В переводе стихов у одного теряется 30%, у другого — 35%, у третьего — 40%. Чтобы перевести четверостишие, две других строки надо разобрать на "несущие конструкции".

РЖ: А, допустим, проза Андрея Платонова? В Литинституте на семинаре В.А.Харитонова мы читали англоязычный текст, а потом оригинал. Оказалось, это перевод рассказа Платонова. Ну, в общем, если не знать сюжет, по стилю не догадаешься…

А.Б.: Для американского и английского переводчика это так же трудно, как для русского — Сарамаго: клубок нерасчесанной кудели, словесная, культурологическая, понятийная игра. Переводим, тем не менее, и хотя потери неизбежны, что-то можно нарастить в другом месте. В переводе стихов это невозможно. При самой виртуозной технике слишком многим приходится жертвовать.

РЖ: На сегодняшний день Сарамаго для вас самый сложный автор?

А.Б.: Очень трудный, он требует игры, активного соучастия. А вот Варгас Льоса, "калибром" дарования никак ему не уступающий, проще — плывешь в этом мощном потоке, словно в океанской соленой воде, раскинув руки. Сарамаго в лексическом смысле необыкновенно изобретателен, он вгрызается во фразеологизмы, расщепляет идиомы, переиначивает так называемые "устойчивые словосочетания" и достигает порой удивительного эффекта. Я даже запасаю для него каламбуры впрок — глядишь, и пригодятся в каком-нибудь месте.

РЖ: Впрок?..

А.Б.: Ну да. Когда в голову приходит забавная игра слов, думаю, приберегу ее для Сарамаго, он, наверняка, сострит на эту тему. Так оно обычно и оказывается. Тут не без мистики.

РЖ: Вы имеете в виду совпадения?

А.Б.: Необыкновенные. Я не думал, что "Евангелие от Иисуса" — нечто удивительное. Рассчитывал получить недурные деньги, к тому же второй роман знакомого автора, хороший, и я бы сказал — синтонный — редактор… Втянулся, увлекся и где-то на середине одну фразу подарил автору от себя: "Он не то чтобы забыл, он и не вспомнил, что…". "Красиво! — думаю. — Пусть будет". Буквально тремя строчками ниже встречаю у Сарамаго эту же фразу, слово в слово. Я чуть со стула не упал. Так совпадало не раз. И не два.

РЖ: Вам интереснее переводить книги одного автора?

А.Б.: Конечно. Я считаю, надо переводить автора, а не книжки. В этом смысле мне повезло. Так у меня четыре основных автора: Амаду, Сарамаго, Льоса и Коэльо. Коэльо уговорила меня перевести Н.С.Мавлевич, в ту пору служившая в издательстве "Вагриус".

РЖ: А она его читала?

А.Б.: Вероятно, читала или узнала о нем из иностранной прессы. Вначале я отнекивался, но "Алхимик" — книжка небольшая и при том — уже прогремевшая. Я перевел и забыл про него, хотя его слава уже разгоралась, меня еще тогда спрашивали: "Алхимика" перевел? Где бы его достать?" Прошло года три, и начался бум, какого, как говорится, "старожилы не упомнят". Приятно, когда оценивают и качество перевода, хвалят и благодарят. Кому ж это не приятно?! Я уже говорил — опыт перевода поэзии полезен для перевода прозы, такой, как проза Коэльо, — в особенности. Слово весит больше и стоит дороже. Перевод делается более внятен, опрятен и, если употребить кавалерийский термин, — более отчетлив.

РЖ: Да уж… Мои знакомые из разных социальных слоев зачитывались Коэльо, проглатывали буквально за полдня. Особенно меня радовало рвение тех, кто не отличается страстью к чтению, а больше — к общению в чатах.

А.Б.: Заранее я не читаю произведение. Может быть, это неправильно, но так уж сложилось с 25 лет. Если я правильно настроен на книжку, все контакты должны замкнуться. Пока замыкались.

РЖ: Как вы понимаете, что хотите перевести книжку, не читая? Кто-то советует, как в истории с Коэльо?

А.Б.: При советской власти существовал институт экспертов — великолепных специалистов по литературам той или иной страны. Назову уже упоминавшуюся Инну Тертерян, Веру Николаевну Кутейщикову, Льва Самойловича Осповата. Они отслеживали процесс, предлагали в издательство нашумевшую книгу, зная "правила игры", пробивали ее… Доказывали в "инстанциях" и на редсоветах, что автор — прогрессивен. Я знаю фабулу в самых-самых общих чертах (не могу сказать, что сюжет меня вовсе не интересует), но в трех-четырех местах смотрю фактуру текста. Я начинаю с книгой жить, и тут происходят типичные для сожительства этапы: упоение, привыкание, разочарование, охлаждение, возрождение чувства и т. п.

РЖ: События книги не отражались в вашей жизни?

А.Б.: Нет, а я перевел много и разных авторов. После книги про Христа в моей жизни не появилось ни Голгофы, ни Иуды… Магдалина и раньше была. Наоборот, переводчик может привнести в книгу оттенок чего-то своего, обертон собственного опыта. Например, в переводе любовной сцены. Если автор не сопротивляется.

РЖ: А кто сопротивляется? Часто такое бывает?

А.Б.: Сарамаго, например. А Льосе поддаешься — если ситуацию он трактует так, а я иначе, как переводчик я, разумеется, соглашаюсь. Конечно, могу показать свое отношение к тексту, и иногда делаю это. Допустим, когда Сарамаго пишет о Боге Саваофе, я, досадуя, что он вносит ернический стилек, кажется, невольно подчеркнул это, гиперболизировал. Может, это уже мои аберрации, не знаю… Но я честный переводчик.

РЖ: Что значит — "честный переводчик"?

А.Б.: Соблюдаю профессиональную этику — сохраняю членение фразы, систему образов, тон. Если бы я вел с ним мысленный диалог, это напоминало бы разговор доктора с пациентом: "По-моему, это решение неудачно, но воля ваша". Но я не веду подобных диалогов.

РЖ: Вы все переводы делали по заказу?

А.Б.: Да. Так пошло с 1977 года.

РЖ: Переводите каждый день?

А.Б.: Я — рабочий человек, выполняю определенную норму. Она зависит от писателя, обычно не более пяти страниц в день. Для Сарамаго три — текст необыкновенно густой, много ребусов и головоломок. С годами я стал себя жалеть: если "раскалиться" к вечеру, значит — впереди бессонная ночь. Поэтому стал работать с утра, в два присеста, с перерывом.

РЖ: Иначе устает голова?

А.Б.: Даже больше физически. Перевод похож на восхождение: в начале работы — трудный подъем, затем некоторое охлаждение (плато), а одолев вершину, спускаешься и становится легче, но подчас уже почти невыносимо. Потом, конечно, жалко расставаться — отдал ему полгода жизни, вбил в него (а он в тебя) много своего.

РЖ: Вы перечитываете свои переводы — не для переиздания, а как книжку, без карандаша?

А.Б.: Случается, и хотя не очень склонен к самоупоению, думаю иногда: "Ай да Пушкин!.." Но одновременно вижу: здесь устал, снебрежничал, недотянул…

РЖ: А текст оригинала спустя время в основном помните?

А.Б.: Нет. Он уходит куда-то в мозжечок, но я прекрасно помню (так бывало часто), что вот на этой фразе, вставая из-за стола, помните, у Цветаевой: "Стан разгибая над строкой упорной…", подумал: "Это надо передать вот так". Возвращался — а фраза уже ждала меня на мониторе в этом самом виде… То есть существует она в единственном варианте. Или текст рождается сразу — или нет. Я начинаю править, и при большом разнообразии вариантов обычно возвращаюсь все-таки к первоначальному.

РЖ: А знакомым фрагменты текста читаете?

А.Б.: Нет. Стихи — да, порой случалось.

РЖ: Они потом книжки читают?

А.Б.: Кто читает, а кто говорит: "Что за бодяга?! Бедный Йорик". Я к этому спокойно отношусь. Это в юности казалось, что все мои переводы, какая-нибудь португальская новелла о крестьянине, — это я. "Эмма — это я!"

РЖ: Думаете хорошо, если знакомые узнают стиль переводчика в текстах?

А.Б.: По-моему, да. Переводчик чем-то похож на музыканта — он интерпретирует текст. У него своя манера — чем плохо, если она узнаваема? Я оставляю в тексте метки — извините за каламбур — незаметные непосвященным. Некий привет.

РЖ: В голове сразу складывается картина готового текста?

А.Б.: Сам не знаю. Черный ящик. Знаю, как должно получиться на выходе, и по мере сил добиваюсь этого. Я завидую тем, кто читает роман один раз, второй, выписывает трудные места, "рыхлит" их, делает заготовки… Для меня перевод — сожительство, прикипел, а уж будет счастье или нет, сложится ли, неизвестно. Явных провалов не припомню.

Если спросите "Что бы я не стал переводить?", я ответил бы, что молодежную слэнговую книжку. Не знаю эту субкультуру.

РЖ: Переводить трудно?

А.Б.: Нет, очень интересно. Словно жонглируешь множеством шариков. Но, повторю, бывают моменты… Цветаева об этом хорошо написала: спрашиваешь себя, как это у меня вышло, а не как я это смастерил. Трудно с незнакомыми реалиями, какими-нибудь центральноамериканскими обрядами. Кто-то великий сказал, что все ошибки происходят не из-за незнания языка, а от непонимания ситуации. Пока я понял, что представляет собой одна никарагуанская народная забава, с меня семь потов сошло, оказалось, она напоминает башкирскую игру, где с завязанными глазами разбивают плошку шестом. Впрочем, в том же романе герои трое суток скитались в горах, питаясь одними… В тексте было — "tortillas", это такие маисовые лепешки. Я же написал, вспомнив, вероятно, приключения Буратино, "одними черепахами". Откуда в горах черепахи?! К счастью, успел поймать. А не заносись. Очень трудно было при описании кандомблэ у Амаду — это такое афро-бразильское радение.

РЖ: Вы устаете от перевода вообще?

А.Б.: Да, и это началось давно. Листал очередной роман: "Зачем, в сущности, переводить? Как хорошо написано по-испански!.." Конечно, я отогнал от себя эту мысль и перевел.

Переводить мне не скучно, даже какую-нибудь политологическую книжку. Текст состоит из слов, слова надо расставить в должном порядке. Трудно переводить напористую эротику — ее надо или совсем опустить ниже нижнего, или опоэтизировать, как у художника Буше, или ввести подпорки, передать сказом. А нейтральным языком, как, скажем, у Уэльбека, я бы не взялся. Мне было бы тошно.

РЖ: Переводчик и автор, по-вашему, равноправны?

А.Б.: Тут, как в любви, — нельзя быть вторичным: "Вы такая красивая, пользуетесь таким успехом, ну а я…" Нужен кураж или, по-нынешнему, — драйв. Не робей — или не подходи вообще. Некоторое время назад в "Итогах" была интересная беседа Харитонова и Голышева, они дружно сказали, что в натуре переводчика есть нечто женское.

РЖ: Протеичное?

А.Б.: Я о другом. С их точки зрения, переводчик впускает в себя автора, растворяется в нем. У меня ровно наоборот: для меня перевод, скорее, если не насилие над автором, то некое внедрение в него. И уж точно — это борьба с ним. Но борьба — при полном соблюдении профессиональной этики.

РЖ: Согласны с высказыванием Голышева: "на оценке перевода всегда сказывается оценка оригинала"?

А.Б.: Согласен. Коэльо — яркий тому пример. Перевод чем-то напоминает постройку дома. Надо разобрать домик оригинала и выстроить свою избушку. Вот в переводах Голышева не остается ни одного лишнего бревнышка, никаких отходов, все пошло в дело, всему нашлось место. Перевод переводу рознь. Варгас Льоса, например, требует от переводчика прежде всего добросовестности и хорошего русского языка, Амаду надо всего наизнанку вывернуть, чтобы получилось по-русски, Сарамаго требует со-творчества в полном смысле слова.

РЖ: Осознание, теория приходит позже?

А.Б.: Да, конечно, но лучше от нее отрешиться вообще. В.А.Мильчина была совершенно права, когда заметила, что для перевода актуальна история про сороконожку: если думать, какой ногой ступить, не сдвинешься с места, это физиологический процесс. Начнешь распинаться — и все пресечется.

РЖ: Вам важно мнение коллег?

А.Б.: Скорее приятно. Мне важнее самооценка. "Ты сам — свой высший суд…" А первое доброе слово коллеги было от Ю.Я.Яхниной, когда меня принимали в профком литераторов. Она сказала, что слышала "мою фамилию с добавлением самых лестных эпитетов" в кулуарах двух главных издательств. Я понятия об этом не имел и не знал, что меня хвалят, но аппетит приходит во время еды. Некоторую известность принес мне Сарамаго. После выхода "Евангелия от Иисуса" появились устные и письменные рецензии. "Другие по живому следу пройдут свой путь за пядью пядь, но пораженье от победы ты сам не должен отличать". Тут ударение на "ты сам", пусть другие скажут, а ты возделывай свой садик. Что-то я сильно расцитировался…

РЖ: Что будете переводить дальше, или как сложится?

А.Б.: Хочется что-нибудь дивное, шедевральное или бомбу, сенсацию, скандал, каким для Ватикана оказалось "Евангелие от Иисуса". Или смешное, юмористическое, чтобы перебить трагедийного Сарамаго.

РЖ: А книгу, написанную женщиной?

А.Б.: Я переводил поэзию, написанную женщинами, очень жалостно получалось. С удовольствием перевел бы Исабель Альенде. Не думаю, что в переводе чувствуется гендер. А вообще, переводчицы внимательнее к деталям, опрятнее, не так размашисты.

РЖ: По мнению В.И.Когана, в текстах Чарльза Буковски у женщины не получилась бы такая же разухабистость…

А.Б.: Ну да… Я, вероятно, немного сексист и считаю, перевод — не совсем женское занятие. Необходимое тут напряжение не свойственно женской натуре. Это не значит, что женщины переводят плохо, есть замечательные переводчицы — Е.М.Лысенко, Н.С.Мавлевич, В.А.Мильчина… Очень высокого мнения о работах Марины Бородицкой. Настоящий виртуоз.

РЖ: Кто ваши любимые авторы? Или предпочтения меняются?

А.Б.: Очень даже меняются. Иногда любимое в руки не можешь взять, потом возвращаешься. Мне нравится сюжетное, изящное, игровое, не морализаторское начало. Даже не знаю, кто попадает в эти рамки.

РЖ: Вы не обращаетесь к авторам, когда в тексте что-то непонятно?

А.Б.: Я не из тех, кто в трудном месте позвонит или напишет: "Что вы хотели тут сказать?.." Автор и так распростерт перед тобой. Надо трактовать, интерпретировать, давать свою версию. И не робеть. Опять же, кто-то из титанов заметил, что у переводчика — солдатские добродетели: храбрость и скромность.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *